Любовь по клише

Я могу только так быстро убегать прочь. Все эти гребаные проблемы остаются прежними. Я даже не могу побеспокоиться о другом дне, Просто застрял на месте, да.

Nick Bonin – Monster

      Чимин допивает соджу и с сожалением смотрит на дно пустой бутылки. Чонгук замечает это и подталкивает к нему еще одну:       – На.       – Спасибо, – Пак открывает алкоголь и немного отпивает. Он ловит на себе внимательный взгляд Юнги и вопросительно смотрит в ответ. Мин отрицательно качает головой и возвращается к игре.       Хосок наконец раздевается до нижнего белья, отбрасывая вещи куда-то назад, и садится обратно на свое место, обиженно смотря на Тэхена:       – Доволен?       Ким пьяно смеется:       – Да. Крути бутылку.       Чон раскручивает ту за горлышко. Под глупые шутки и веселое улюлюканье бутылка замирает, указывая на цедящего виски Юнги. Мин обреченно закатывает глаза:       – Ладно. Действие.       Все ободряюще гудят.       Хосок задумчиво стучит указательным пальцем по подбородку и хлопает в ладоши:       – Придумал! – подскакивает, убегая в свою комнату, и возвращается через минуту с какими-то вещами в руках. Чон кидает их в Юнги и тот, коротко выругавшись, ловит тряпки. – Переоденься в это и сиди так семь ходов. Либо можешь поцеловать кого-то и переодеться обратно сразу.       Мин поднимает с колен короткую мини-юбку пастельно-розового цвета и вскидывает в удивлении брови:       – Ты серьезно, блять?       Намджун разражается громким хохотом:       – Ох черт! Тебе пойдет, хен!       – Заткнись нахуй, – Юнги огрызается, вставая с пола, и идет в сторону ванной.       Чимин провожает его внимательным взглядом и Чонгук пихает его локтем:       – Заснимем это?       Пак закатывает глаза:       – Он нас убьет, – а потом ухмыляется. – Давай.       Гук тянется за телефон, настраивая запись. Хосок кричит, зовя Мина. Тот шлет его и только потом открывает дверь ванной, выходя в короткой юбке, которая едва ли что-то прячет, и белом топе с длинными рукавами. Чонгук наводит на него камеру.       – Доволен? – Мин зло хмурится и складывает руки под грудью.       Хосок заливисто смеется:       – Да, детка. Покрутись.       От этого обращения Чимина передергивает и он неосознанно метает в Чона полный ярости взгляд, после чего возвращает глаза к крутящемуся вокруг своей оси Юнги. Пак облизывает его крепкую фигуру влажным цепким взглядом и нервно облизывает губы, представляя, как ползет рукой под край юбки, сжимая бедро до ярких синяков.       Мин замирает, уперев руки в бока:       – Больше никогда не буду играть с тобой в правду или действие, ебаный Чон Хосок. Это издевательство.       – В этом же вся соль! – Хо самодовольно ухмыляется. – Будешь сидеть так семь ходов или кого-то поцелуешь? – стучит по своему колену, намекая на себя, а потом разражается громких хохотом – явно шутит.       Юнги смотрит на присутствующих исподлобья и задерживает взгляд на снимающем его Чонгуке:       – Если ты это куда-то выложишь, я тебя убью.       – Да ну что ты, хен, – Гук ему широко улыбается. – Ни за что на свете.       – Так что? Будешь целовать кого-то? – Хосок подначивающе щипает его за щиколотку и Мин шипит на него как разозленный кот.       – На меня даже не смотри, – Джин прилипает к боку Намджуна, обнимая его за плечи. – И на него тоже.       Джун тихо смеется и целует своего парня в висок, на что тот довольно мычит и просит еще.       – Больно вы мне нужны, педики несчастные, – Юнги хмыкает, складывая руки под грудью.       – Эй! – Намджун обиженно дует губы на обзывательство, а Джин успокаивающе гладит его по спине.       Тэхен поднимает раскрытые ладони, словно защищаясь:       – У меня невеста есть. Так что лучше тебе ее не злить.       – А я натурал, – Хосок давит такую довольную лыбу, что у Мина зубы скрипят от ее приторности.       – Ой, заткнитесь, пока я вас не прикончил, – Юнги уверенно идет в сторону Чонгука и Чимина, и последний немного ерзает, садясь поудобнее.       Пак уже готовится поднять руки и обхватить бедра старшего руками, когда тот опускается перед Гуком на колени, цепляет его за ворот футболки и притягивает ближе, коротко, но звонко чмокая в губы, после чего отстраняется и брезгливо утирает рот рукавом. Ошалелый Чон выпускает телефон из пальцев, роняя тот на пол с громким стуком.       – Я видел твои трусики, Юнги! – дразнит Хосок, разражаясь веселым смехом, который подхватывают все. И Чонгук в том числе.       Мгновение поцелуя быстро всеми забывается, и игра в «Правду или действие» продолжается. Только вот Чимин никак не может обратно вклиниться в общую атмосферу. Он иногда ловит насмешливо-вопросительные взгляды Мина и это почему-то задевает его самолюбие, бесит до дрожи в сжатых кулаках, но прекратить злиться на своего любовника Чимин никак не может.       «Что он вообще о себе возомнил?» — Пак допивает еще одну бутылку соджу и, оглянувшись, тянется за третьей. То, что она открыта и из нее явно кто-то пил его мало волнует.       — Эй, это моя, – Тэхен недовольно бубнит, но краже не препятствует, смиряясь с утратой – новую откроет.       – Так, Чимин.       Пак выныривает из непонятных ему самому переживаний, когда его окликает Джин.       – Правда или действие? – Сокджин в какой-то момент сменил положение и теперь мирно лежал головой на коленях Джуна, который осторожно перебирал его волосы в мягкой ласке.       – Правда, – Чимин был не настроен что-то делать или вообще двигаться.       – Как у тебя с родителями? – Джин спрашивает легко, будто они говорят о погоде, но в голосе скользит волнение.       Чимин сжимает горлышко бутылки до побеления костяшек и напряженно кусает щеку изнутри. Повисает неловкая и давящая тишина, которую тактичным покашливанием прерывает Юнги:       – Не самый удачный вопрос, – он хмурится и чешет открытый живот – юбку на штаны Мин сменил, а топ зачем-то оставил.       Сокджин тяжело вздыхает:       – Да. Прости, Чимин-и. Забудь. Давай я лу...       – Плохо, – Пак отставляет почти пустую бутылку и отводит руки назад, опираясь на них. – Все еще пилят мозги и просят одуматься. Вернуться на путь истины так сказать. Говорят, что я противный, – недовольно хмыкает. – Предложили сходить к какому-то мутному мозгоправу, который «поможет мне осознать истинную роль мужчины». Короче, он должен переучить меня трахать мужиков и привить желание трахать женщин. Вот и все, – жмет плечами.       – Хуево, – Намджун тяжело вздыхает, понурив взгляд.       – Если бы у меня были такие предки, я бы вздернулся, – Чонгук тихо бубнит это под нос, но Чимин его прекрасно слышит.       – Ладно вам, ребят. Мне уже двадцать пять почти. Тем более я не единственный ребенок в семье. Перетопчутся, – Пак роняет смешок.       Игра возобновляется, и общая атмосфера вновь становится легкой и простой, будто не было этого тяжелого разговора. Только Юнги иногда бросает на Чимина задумчивые печальные взгляды, но тот делает вид, что не замечает их.       Расходятся они далеко за полночь. К этому моменту Гук настолько пьян, что Хосок принимает решение оставить его у себя, иначе тот просто не доедет до дома. Джин с Намджуном вызывают такси, а Тэхен решает пройтись пешком, чтобы выветрить алкоголь и не раздражать свою невесту тем, что он опять слишком много выпил. Чимину с Юнги в одну сторону, поэтому они тоже вызывают такси. Одно на двоих. Но, когда садятся в машину, Пак называет только свой адрес. Мин не выглядит удивленным таким поведением и лишь склоняется ближе, чтобы шепотом спросить:       – Ты хочешь?       – Да, – Чимин кивает, смотря прямо перед собой, но, подумав, добавляет: – Та юбка прекрасно подчеркивала твои бедра, – обжигает ухо старшего влажным дыханием и игриво ведет кончиком языка по хрящу, лаская.       Юнги вздрагивает от поддразниваний и вцепляется пальцами в рукав толстовки Пака.       Доезжают они быстро, расплачиваются с водителем и входят в высокую многоэтажку. В лифте царит странная напряженная тишина. Чимин в нетерпении дергает ногой, а Юнги наблюдает за этим с отстраненной меланхолией. Когда женский голос оповещает, что они поднялись на девятый этаж, двери разъезжаются в стороны. Пак выходит и вводит код от двери дрожащими пальцами – замок пикает красным, сообщая о неправильном пароле. Мин тянется, касаясь раскрытой ладонью чужих лопаток:       – Все хорошо, Мин-и. Все хорошо. Тише.       Чимин на секунду закрывает глаза и глубоко вдыхает:       – Спасибо, – наконец верно вводит пароль и входит в квартиру.       Юнги заходит следом:       – Прими душ, я сделаю тебе кофе, чтобы ты взбодрился. После тебя я схожу в душ и подготовлюсь. Ладно?       Чимин заторможенно кивает. Он напряженно смотрит в спину идущего на кухню Мина и едва слышно спрашивает:       – Я опять все порчу?       Юнги замирает, смотря на него через плечо:       – Нет, – заходя в кухню, он слышит вздох облегчения.       Чужая квартира ощущается Мином почти как своя. Он так часто бывал здесь, что уже устал считать: каждая полка и пылинка, вся мебель, весь интерьер, любая мелочь кажутся ему знакомыми. Юнги движется по кухне, точно зная где стоит кофе, лежат фильтр-пакеты и куда Пак опять спрятал свою любимую кружку.       Из ванной слышно тихий плеск, а из-за приоткрытой двери по квартире тянется свежий запах ментола. Мину не нужно видеть, чтобы знать, что сначала Чимин моет голову, потом тело, а затем снимает косметику и ухаживает за кожей. Юнги так часто наблюдал за этим, что выучил каждое чужое движение наизусть.       Заваривая ароматный кофе, Мин отстраненно думает об их с Чимином отношениях. Они познакомились еще в университете, когда Пак был на первом курсе, а Юнги на последнем. Не то, чтобы они общались, просто вращались в одних кругах и знали друг друга в лицо. А потом как-то по-странному завертелось. Кажется, это началось в каком-то мутном клубе, куда их пригласил общий знакомый. В какой-то момент Чимин наткнулся на Мина на краю танцпола и, недолго колебавшись, поцеловал. Пак тогда был жутко пьяным, впрочем, как и Юнги, поэтому после жаркой ночки они не придали их сексу особого значения. В конце концов, один раз – случайность. Однако потом эта случайность начала повторяться постоянно и в итоге дошла до одного раза в неделю. Так больше продолжаться не могло. И Чимин, на удивление, первый завел об этом разговор, предложив стать любовниками. Мин тогда удивился и спросил только ли любовниками они будут. Чимин не колебался и секунды, ответил сразу простое: «Да».       С тех пор прошли долгие три года. За это время они через многое прошли: сначала университет окончил Юнги, потом Пак, они устроились на работу, арендовали квартиры, начали строить карьеру каждый в своей области, Чимин признался родителям в своей ориентации и огребал за это каждый день вот уже на протяжении трех лет, еще его уволили с хорошего места и пришлось начинать все сначала, потом выгнал арендодатель, который так и не вернул залог, а Мин все это время был рядом. Незаметной и теплой обыденностью своего присутствия, Юнги оставался на стороне Чимина и старался поддерживать его как мог. К тому же, ему это было приятно.       Независимо от жизненных обстоятельств, проблем, погоды, мировых волнений, работы и иногда даже болезней, их встречи минимум два-три раза в месяц оставались неизменными и даже стали привычной обыденностью, как чистить зубы по утрам. Мин научился готовить кофе, потому что Чимин любил его, а Пак полюбил детективные сериалы, потому что они нравились Юнги. Порою их вечера вместе напоминали скорее посиделки двух влюбленных, чем любовников (пускай и всегда заканчивались сексом), но, к сожалению или счастью влюблен из них был только один человек – Мин Юнги. Сам Юнги не мог точно понять в какой момент и почему это произошло. Просто, когда у Чимина во второй раз появился парень и их встречи пришлось прекратить, он почувствовал, как болезненно кольнуло в груди. Впрочем, что первый, что второй парень Пака не продержались и месяца по непонятным Мину причинам, поэтому их традиция встреч, по сути, так ни разу и не нарушилась.       Однако сегодня Юнги планировал сказать кое-что, что должно было разрушить их добрую привычку быть рядом в трудные времена и спать друг с другом, потому что Мин уже несколько раз убедился в том, что с Пак Чимином ему ловить нечего. Тот непрошибаем и, видимо, беспросветно глуп, потому что периодически напоминает Юнги об их недоотношениях-передружбе в контексте «как хорошо, что у нас только секс, и не надо ебать себе и тебе мозги». Подобные фразы Мина оскорбляли, но вида он никогда не подавал, всегда переводя это в шутку. В конце концов обижаться на дурака – грех. И Юнги старался подходить к ситуации со своей влюбленностью с подобной пофигистической философией. Он сделал достаточно намеков и предпринял достаточно попыток для того, чтобы окончательно сдаться, поэтому сегодня будет их последний раз.       Имеющегося Мину недостаточно, а большее невозможно.       – Отлично пахнет, – Чимин появляется как всегда неожиданно, обвивает руками талию, обнимая со спины, и целует в заднюю сторону шеи.       У Юнги от этого бегут мурашки:       – Ты всегда так говоришь, – он выворачивается из объятий, уходя в ванну.       – Потому что это правда! – Пак кричит ему вслед.       Мин лишь закатывает глаза и бухает дверью ванной. Он проводит в ней долгие сорок минут, подготавливая себя и натирая кожу до блеска. Когда Юнги выходит, часы показывают два ночи. Он тяжело вздыхает и идет в комнату. Чимин уже ждет его, лежа на постели абсолютно голым. Пак довольно улыбается при виде кутающегося в халат старшего и медленно садится, разводя руки в стороны:       – Иди сюда.       Юнги делает шаг вперед, забираясь на кровать, и легко падает в чужие объятия. Только с Чимином он ощущает себя до невозможности крошечным, будто тот обхватывает его всего, скрывая от мира под своей защитой.       – Детка, – Пак шепчет на ухо. – Только я могу так тебя звать.       Юнги согласно мычит и впивается пальцами в светлую кожу, жмется ближе.       Сегодня Чимин нежен. Он не торопится, давая и себе, и Юнги насладиться моментом. Его касания ласкают, обнимая со всех сторон. Мин теряется в них, полностью отдаваясь моменту. Ему хочется запомнить это мгновение, отпечатать его на обратной стороне век и вспоминать, когда мир будет холодным и враждебным. Юнги хочет греться их общими воспоминаниями, когда все это закончится.       Чимин ласково перебирает волосы Мина, когда они уставшие и изнеможденные нежатся в объятиях друг друга. Пак шепчет слащавые комплименты и целует Юнги в лоб, а тот жмется ближе, мысленно прощаясь. Когда Чимин начинает засыпать, он отстраняется, вставая с постели.       – Ты сегодня не останешься? – Пак сонно зевает. Электронные часы на прикроватной тумбе показывают четыре часа утра.       – Ни сегодня, ни когда-либо еще, – Мин спешно натягивает отброшенное в порыве страсти нижнее белье.       Чимин озадаченно хмурится и садится на постели:       – В смысле?       Юнги жмет плечами:       – Есть девушка, которая мне вроде как нравится. Хочу начать ухаживать за ней.       Пак резко меняется в лице и вскакивает:       – Какого хуя, а, Мин? – его лицо перекашивает гримаса гнева и негодования.       Юнги в непонимании хмурится:       – В смысле? – он не может скрыть раздражения от такой реакции в интонации.       – Ты не ахуел ли часом? В смысле есть девушка, за которой ты хочешь ухаживать? – Чимин подходит ближе и тычет пальцем Мину в грудь. Он сам не до конца понимает почему так злится. Отчего так больно в груди.       Юнги задыхается в собственном возмущении:       – Ты что несешь, а? В каком смысле? Да в прямом! – упирает руками в сильную грудь и отталкивает от себя кипящего от злости Пака. – Ты что, против? – ядовито выплевывает ему в лицо, прищурив глаза.       Чимин не думает и секунды над ответом:       – Да! Против! – он срывается на негодующий крик, сам того не понимая, пытается задавить оппонента, словно Юнги его враг.       Мин растерянно хлопает глазами. Где-то внутри маленькой искоркой возгорается надежда:       – Почему? – звучит намного мягче, спокойнее.       Чимин мешкает, теряясь: «Действительно, почему я против? – хмурится, стараясь заглянуть в себя, свои чувства, но не находит нужного ответа. – Я сам не понимаю».       Пак низко опускает голову, смотря в пол, и неуверенно лепечет:       – Потому что у нас секс? – звучит скорее как вопрос, а не утверждение.       Юнги взрывается мгновенно, извергая из глубины своей грусти, которую он маскирует под недовольство, озлобленные ругательства. Он толкает Чимина в плечи и тот, отступив, падает на постель, растерянно смотря снизу-вверх на обычно спокойного Мина, пребывающего сейчас в слепой ярости:       — Секс! Секс у нас! Бедный несчастный! Как же ты проживешь без запихивания своего члена в чью-то задницу! – Юнги нависает над сжавшимся в комочек Паком грозной горой. – Ты не ахуел ли часом, а, Чимин? Берега не попутал? Ты на полном серьезе против того, чтобы у меня были отношения из-за того, что ты, блять, боишься не пристроить свой хуй? То есть тебе заводить отношения можно, а вот мне нет! А то как же ты, такой прекрасный, проживешь без секса! Знаешь что, пошел ты нахуй! – он влепляет Чимину звонкую пощечина так, что у того отшатывается голова, разворачивается и спешно уходит из комнаты. Слышно, как Мин возится, явно собирая вещи и торопясь, а через несколько минут хлопает входная дверь.       Пак остается один. Он заторможенно трет болящую щеку и, вздохнув, упирает локти в колени, наклоняясь вперед и вплетая пальцы в волосы:       – Да что со мной не так, черт возьми?

***

      Месяц для Чимина проходит как в тумане. Он толком не помнит себя, свои действия и чувства. Все вокруг сливается в огромное мутное пятно, затягивающей будто болото, рутины. Чимин на автомате ест, приводит себя в порядок, ходит на работу, принимает душ и, кажется, даже дышит. В одночасье ему чудится словно вся его жизнь потеряла всякий смысл и стала черным полотном тяжести от каждого прожитого дня.       Чимин сходит с ума. Его голова забита свинцовой ватой, которая забивает уши и давит на череп изнутри. Мир вокруг будто замедляется и Пак тонет в нем как в трясине.       Чимин пытается разобраться в себе, причинах своего состояния, но любая мысль приводит его исключительно к Юнги и собственным словам, а думать о том, что ты конченный ублюдок – крайне неприятно. В конце концов Пак записывается к психологу, надеясь разобраться с помощью постороннего человека. Они начинают работать издалека, притираются друг к другу, узнают лучше, психолог аккуратно, но настойчиво лезет в душу и в итоге достает источник проблем Чимина наружу, являя тот свету – это страх. Страх быть любимым и любить самому. Потому что любовь означает уязвимость перед партнером, родителями, да кем угодно.       Пак искал причину в мире вокруг, а все оказалось намного-намного прозаичнее. Его каминг-аут и последующие нападки со стороны родителей ударили по нему сильнее, чем он думал: Чимин почувствовал себя неважным, неценным, презираемым. После стольких лет безоговорочной любви это был не просто удар под дых или в спину, это был удар прямо в сердце. И Чимин закрылся, спрятал от всего мира свое сердце, спрятал его от Юнги, а тот ведь так старался пробиться сквозь железные ворота, замки и цепи. Кажется, Чимин так долго прятался, что сам забыл все пароли и растерял все ключи. И теперь он не знал что делать, как все исправить…       – Юнги отшили, – Хосок обреченно вздыхает, допивая соджу. – Эй, ты меня слушаешь вообще?       Чимин вздрагивает, выныривая из собственных мыслей:       – А? Да-да. Кого отшили?       Сегодня они с Хосоком решили собраться у Пака и просто обсудить события прошедшего месяца. Только вдвоем.       – Юнги отшили говорю. Он начал ухаживать за одной девушкой, но она его отшила. Так что он весь в расстроенных чувствах. Я его сегодня звал присоединиться, но он сказал, что хочет побыть один, – Чон жмет плечами и тянется за чипсами.       Чимин ведет плечами. Он-то прекрасно знает почему Юнги на самом деле не захотел приходить:       – А чего отшила не знаешь? Сделал что не так?       Хосок только отмахивается:       – Сказала, что хочет парня повыше. В целом, плевать. Он уже сам прекрасно понял, что значит не его человек, раз называет такую странную и идиотскую причину. Всякое бывает.       У Пака в груди все сжимается в маленький комочек волнения, а низ живота щекочут некогда увядшие цветы симпатии. Он нервно облизывает губы и кивает, соглашаясь со сказанным.       Хосок особо не засиживается, где-то в одиннадцать вечера уже начинает собираться, сетуя на сверхурочную работу в выходные. Чимин интересуется что за сверхурочные на что Чон, смеясь, говорит о корпоративе в честь успешного завершения проекта. Пак лишь смеется в ответ, и они прощаются.       Оставшись наедине с самим собой, Чимин думает о Юнги и их неудачно закончившихся отношениях. Почему-то в воспоминаниях всплывают осторожные прикосновения Мина к руке и его пронзительный взгляд: словно он хотел что-то сказать, что-то безумно важное и ценное, что могло изменить все. И каждый раз Юнги ничего не говорил, останавливал сам себя и переводил все в шутку.       С ужасом для себя Пак понимал, что его невзначай брошенные фразы типо: «Я так рад, что мы не встречаемся», «Хорошо, что у нас только секс» или «Здорово, что мы не пара и ты не делаешь мне мозги» – мешали им вести прямой диалог. Юнги подсознательно всегда готовился к отказу, а оттого не находил в себе сил наконец признаться Чимину в своих чувствах.       «А с чего я вообще решил, что нравился ему?» – Пак плюхается на кровать, распластавшись звездочкой, и задумчиво смотрит в потолок.       Воспоминания услужливо подкидывают картины того, как Юнги мягко поглаживал Чимина по спине, когда тот в очередной раз не выдержал и навзрыд плакал на чужом плече от того, что родители в очередной раз сказали, что любить мужчин мерзко и неправильно, как Мин, после нежного и страстного секса, шептал различные комплименты ему на ухо и говорил о том, как ему было хорошо. Пак вспоминает, как Юнги, бросив все свои дела, примчался к нему с пакетом лекарств и бульоном, когда узнал, что Чимин заболел, как приехал в День его рождения ровно в двенадцать ночи с тортом и свечами. Все это сейчас казалось таким далеким и нереальным, ненастоящим, будто этого никогда не было. Будто Чимину Мин Юнги лишь приснился и так и остался несбыточным сном, о котором оставалось лишь мечтать.       Пак тянется за телефоном, лежащим на тумбе, снимает блокировку с экрана и задумчиво смотрит на список контактов, кружа пальцем над простым «Юнги-хен». Немного подумав, Чимин заходит в мессенджер и включает видео-звонок; ждет пока пройдут гудки.       Мин снимает не сразу, только минуты через полторы, и начинает не с приветствия, а с возмущения:       – Че надо?       Чимин пытается разглядеть в темноте чужое лицо, но совсем ничего не видит. Он хочет сказать банальное «Соскучился», но треклятый язык говорит что-то совершенно другое, грязное и противное, отчего Пака самого воротит.       – Хосок сказал, что тебе отшили. Утешительный секс предлагать не буду, но секс по телефону вполне.       Чимин замолкает, пораженный тем, что только что сказал. Он мысленно дает себе затрещину и выругивается себе под нос: «Блять, какого хера я несу?»       Юнги молчит. И Паку хочется, чтобы он молчал вечно, потому что боится представить, насколько больно сделал ему сейчас.       – Какая же ты сволочь, Чимин, – Мин звучит настолько устало, даже скорее убито, что Чимину делается не по себе. – Умудрился же я влюбиться в такую сволочь, — Юнги сбрасывает раньше, чем ему успевают что-то ответить. Пак даже благодарен за это. Первые минут пять. Потом осознание сказанного медленно, но верно доходит до него, отчего сердце подскакивает, застревая в горле, и бешено стучит там, отдавая в уши.       Чимин чувствует себя конченным ублюдком. Он силится понять, что заставило его сказать это, вспоминает сеансы с психологом и приходит к выводу, что он пытался отомстить. Юнги сделал ему больно, когда сказал, что хочет прекратить их встречи, он ранил Пака словами и ударил его, и подсознанию Чимина не так важно, что сделал все это Мин в тщетных попытках защитить себя и собственное достоинство. От этого начинает мутить. Чимина физически тошнит от самого себя и от своих поступков, действий, слов.       – Что я за человек такой? – он вцепляется в свои волосы, оттягивая их до холодной боли, жмурится, отчего перед глазами пляшут звезды, и пытается восстановить ставшее рваным дыхание от накатывающих слез.       Чимин ненавидит себя. Ненавидит свою суть и боль, которую он причиняет другим, которую испытывает сам и перекладывает на других: на родителей, друзей, работу и коллег, на Юнги. Юнги, который всего лишь хотел быть рядом и поддерживать и делал это долгие два года. Мин ни разу не упрекнул Чимина в его чувствах, не сказал, что нужно быть сильным, не преуменьшил его проблемы и никогда не осуждал. А Чимин... А что он? Он пользовался чужими добротой и заботой и ничего не давал в ответ, только забирал, использовал и тело, и душу другого человека, оставляя болезненно-грязные следы.       Чимин отвратителен. И он искренне презирает себя за это.       Поэтому Пак хочет хоть что-то сделать в этой жизни правильно. Хоть что-то.       Чимин сам не знает в какой точно момент оказывается напротив двери Юнги с целым пакетом его любимых вкусняшек. Он безостановочно жмет на кнопку звонка и стучит, зовя старшего по имени. Тот не отзывается, хотя Пак и уверен, что Юнги дома.       – Хен, пожалуйста. Всего пять минут. И я отстану от тебя навсегда! – он кричит, не беспокоясь о том, что подумают соседи, и, возможно, именно поэтому Мин открывает.       На Юнги большая оверсайз футболка и домашние шорты. Он хмурится, выглядя враждебно, но при этом настолько по-домашнему мягко, что у Чимина екает сердце. Он замечает глубокие тени под глазами Мина и легкую припухлость лица, понимает, что Юнги плакал, скорее всего от его, Пака, слов и поступков. Чимин мысленно проклинает себя и свой язык.       – Что? – Мин раздраженно дергает ручку двери и кривит в отвращении губы.       Как же Чимин скучает по этим губам.       – Вот, – он тянет огромный пакет с любимыми лапшой и снеками Юнги, ждет.       Тот переводит взгляд с пакета на Пака и обратно. В конце концов замирает, смотря, сощурившись, прямо Чимину в глаза:       – Ты серьезно?       – Что? – Чимин неуютно ведет плечами, сутулится.       – Хочешь откупиться? – Юнги хмыкает и тянет дверь на себя. – Пошел вон.       Пак подставляет ногу, останавливая старшего, и быстро тараторит:       – Нет-нет, хен. Я не хочу откупиться. Я хочу извиниться. Просто я подумал, что ты послушаешь меня только если я приду с подарком. Прости. Прости меня. Я не подумал, как это может выглядеть. Прости, пожалуйста!       Мин молчит. За почти закрывшейся дверью его не видно и Чимин решает, что его сейчас снова пошлют, и уже готовится уйти с ничем, когда Юнги роняет простое:       – Извиняйся, – и снова распахивает дверь.       Пак неуклюже топчется, потупив глаза, вдыхает побольше воздуха и неуверенно начинает:       – Я наговорил тебе всякого. Не только неприятного, но и плохого. Очень плохого. И мне жаль, хен. Жаль, что тебе пришлось все это услышать. Я, – на секунду запинается, но берет себя в руки, продолжая, – я всегда был неправ. Когда говорил, что между нами только секс, когда говорил, что ты мог бы ебать мне мозги. Все это совсем не так. Это неправда. Просто я боялся. Боялся, что любовь может сделать меня уязвимым, слабым, и неосознанно я отталкивал тебя. В этом совершенно нет твоей вины, только моя. И мне правда искренне жаль, что ты прошел через все это. Ты ничем не заслужил такого отношения. И никогда не заслуживал. Черт, да никто такого отношения просто так не заслуживает, – Чимин кривит губы в грустной усмешке. – Ты всегда был рядом и заботился обо мне, а я повел себя как последний мудак, сделал тебе больно, заставил чувствовать себя таким же ненужным, неважным и неценным, каким меня заставляли чувствовать себя родители. Я был и остаюсь идиотом. Сегодня я лишь в очередной раз доказал и тебе, и себе свою никчемность. Я никак не могу признать собственную травму от конфликта с родителями, от их презрения и осуждения. Я никак не могу перестать смотреть на мир вокруг не через призму этой травмы. Мне сделали больно. Очень больно. И теперь я всех вокруг заставляю испытывать ту же боль, что и я. И мне правда жаль, что именно ты стал тем, кто принял на себя это все. Я полный придурок. Прости меня.       Наступает гнетущая, почти гробовая, тишина. Чимин боится поднять взгляд и увидеть то же презрение, с которым на него смотрят родители. Он боится чужой реакции, боится, что был недостаточно искренен и честен. Боится, что потеряет Юнги навсегда. И больше никогда не сможет его вернуть.       – Та-а-ак, – Мин спрашивает с любопытством, – ты извиняешься за то, что ты придурок?       Чимин поднимает на него затравленный взгляд:       – Ну, в общем-то, да. И за свое поведение. Прости.       Юнги внимательно смотрит на него, отстраненно о чем-то размышляя, а потом хмыкает и тянет вперед раскрытую ладонь. Пак нервно вытирает о штаны вспотевшую руку и уже хочет вложить свою кисть в чужую, когда слышит тихий смешок.       – Пакет давай.       Чимин тут же теряет весь свой запал и осторожно отдает Мину бумажный пакет, стараясь не касаться его, после чего скомкано прощается и идет к лестнице.       – Чимин.       Пак дергается от звука своего имени и замирает на первой ступени, обернувшись:       – Да?       – Еще пара таких визитов, – Юнги поднимает пакет с вкусняшками и указывает на самого Чимина пальцем, намекая на чужие извинения, – и я, возможно, прощу тебя окончательно, – приподнимает уголок рта в хитрой ухмылке.       А у Чимина все внутри замирает от еле сдерживаемого восторга и ощущения призрачной победы. Он расплывается в мягкой счастливой улыбке и уверенно кивает:       – Конечно, хен.