Единороги и другие вымершие животные

Первое письмо появилось как бомба. Гейл, полусонный и сгорбившийся над столом в столовой, механически отправлял ложкой в рот сухую яичницу, но так и не успел попробовать ее. Он не заметил, как рядовой остановился у его стола, пока белый конверт не приземлился возле его тарелки, упав будто использованная салфетка. - Извините, майор Клевен, - сказал рядовой. - Оно пришло пару дней назад, но я только сейчас заметил. Надеюсь, ничего срочного. Гейл лишь пробормотал благодарность, и рядовой растворился в фоновом шуме погруженной в тишину столовой, полной летчиков, пытавшихся разогнать сон. Не глядя на обратный адрес, Гейл просунул большой палец под клапан, вынул письмо из конверта и несколько долгих секунд просто смотрел на приветствие. Почерк знакомый, но не потому, что он уже получал письма от Джона. Он знаком, потому что Джон никогда не пропускал ни одной доски, на которой бы не написал что-нибудь. Обычно это было его собственное имя, но также и имя Гейла, и игры в палача с нелепыми ответами, которые никто никогда не угадывал, и слова дня с неправильными определениями и слишком большим количеством восклицательных знаков. Гейл привык смахивать меловую пыль с лацканов Джона перед каждой проверкой, когда тот был слишком пьян, чтобы различить деревья от столбов. Поэтому увидеть здесь этот почерк синими чернилами, нацарапанный на белой бумаге, аккуратно сложенной втрое, было немного необычно. Не то чтобы нежелательно, но Гейлу показалось, что он должен извиниться перед Мардж и ее подругой за то, что раньше сказал, что Джон не из тех, кто пишет письма. Очевидно, пишет, по крайней мере, если они адресованы Гейлу. Прошло три недели с тех пор, как Джон отправился в Англию, чтобы рисковать своей шеей без Гейла, который следил бы за тем, чтобы его голова оставалась там, где ей положено. Гейл не вел счет дням, за исключением тех случаев, когда приходилось. Дорогой Бак, потому что даже здесь Джон будет использовать только то имя, которое он сам дал Гейлу, но Гейл уже перестал пытаться это изменить. Теперь ему просто непривычно, когда кто-то говорит "Гейл", а не "Бак". Он не уверен, что это хорошо. Дорогой Бак, Это будет короткое и милое письмо, потому что война никого не ждет и т. д. и т. п., а мне завтра рано вылетать, и было бы пустой тратой моего драгоценного сна, если бы я объяснил, почему я пишу это письмо, так что я не буду объяснять. Помнишь тот странный антикварный магазинчик, который мы нашли, когда у нас был выходной, несколько месяцев назад? Там еще была лампа на ножке в витрине и шкаф с камнями, которые ты слишком долго разглядывал. Ты купил Мардж ту блестящую фигурку цыпленка, потому что сказал, что его лицо напоминает тебе мое лицо. (Я до сих пор не знаю, почему ты подарил ее Мардж. Она когда-нибудь говорила об этом? Хотел спросить и забыл.) Мне нужно, чтобы ты оказал мне услугу. Если ты скажешь хозяину, что пришел по моей просьбе, он отдаст тебе то, что я заказал. Что бы ты ни делал, не открывай коробку. Тебе лучше не знать, что там. Произошел... один инцидент, поэтому мне нужно, чтобы ты привез эту коробку в Гренландию и отдал ее сержанту, который заведует баром на базе. Он поймет, о чем идет речь, если ты скажешь, что это от меня. Здесь холодно, ветрено и совсем нет зелени. Ты знаешь, кто назвал это место Гренландией? Я бы хотел поговорить с ним. Лети быстро и пользуйся шансом! Баки С ощущением, напоминающим удар хлыстом, Гейл опустил письмо на стол. У него миллион вопросов, но такова его особенность как друга Джона. Он доел свой завтрак и выпил кофе, затем перечитал письмо, чтобы понять, есть ли в нем смысл. Нет, смысла нет, но он уже понял, что выполнит просьбу Джона. Ему удалось выбить увольнительную только на полдня, но этого оказалось достаточно, чтобы Гейл съездил в город на велосипеде и забрал коробку, аккуратно заклеенную скотчем. Когда он потряс ее возле уха, в ней что-то звякнуло, но он услужливо не открыл ее. Затем он сел за маленький письменный стол в комнате, которую когда-то делил с Джоном, и написал письмо. Он не был уверен, что оно доберется до Англии раньше Гейла, но случались и более странные вещи. (В конце концов, они с Джоном друзья). Дорогой Баки - так он начал письмо, потому что "Дорогой Джон" - плохая примета в армии, даже если они еще не попали за ее пределы. Гейла вряд ли можно назвать дамой, расстающейся со своим солдатом, но ему кажется странным даже думать о том, чтобы написать “Дорогой Джон”, и он этого не делает. Дорогой Баки, Я и не подозревал, что ты умеешь держать ручку, не говоря уже о том, чтобы писать на бумаге! Неужели чудеса никогда не закончатся? Я уже извинился перед Мардж за то, что сказал ей, что ты не из тех, кто пишет письма. Она думает, может, это просто я такой особенный. Как бы то ни было, я забрал твою коробку и, как ты и просил, не стал ее открывать. Надеюсь, в ней нет ничего живого, но, учитывая, что ничего не издавало шума, когда я ее тряс, буду верить, что это не какая-нибудь бедная кошка, которую ты решил переправить в Гренландию. Что касается Гренландии, то я поискал, кто дал ей название: Согласно исландским сагам, Эрик Рыжий, викинг, сосланный в Исландию за убийство, назвал ее Гренландией, потому что надеялся, что это привлечет поселенцев. Должно быть, это сработало, раз там сейчас живут люди. Я поверю тебе на слово, что там нет зелени. Не уверен, что это письмо найдет тебя раньше, чем я, но если уж мне предстоит стать частью новой главы исландских саг, то я хочу, чтобы ты знал, что я не одобряю убийства. Обнимаю и целую, Бак *** Гейл присел у пояса "Wild Cargo" после того, как едва вернулся в Торп-Эбботс; бомбы были бесполезно сброшены в Ла-Манш, и все, о чем он мог думать, - это единороги. "Единороги - мои любимые вымершие животные", - сказал Джон, серьезный, как сердечный приступ. Масло не растаяло бы у него во рту. Двигатели шипели, остывая в бодрящем английском воздухе. Голоса наземной команды доносились сквозь тишину, заглушаясь лишь тогда, когда они отдалялись от дыр от зениток. Мимо проносились грузовики, в которых сидели летчики, которым посчастливилось спастись с целыми конечностями. Гейл знал, что ему нужно выбраться наружу, присоединиться к своим людям, сесть за стол для допроса, но он не мог заставить себя вылезти из этой вакуумной оболочки. Он представил себе, что на лицевой стороне конверта выцветшими чернилами написано "Вернуть отправителю". Солнце светило ему в лицо, ослепляя, и только сейчас он понял, что на мгновение подумал, что никогда больше не почувствует тепла. По крайней мере, того, которое не заставляет кричать. Из панических разговоров по рации - слов, которые доносились до ушей, умоляя их разобрать, пока Хаглин не пресек их и не велел приберечь для допроса, - он узнал, что три самолета сгорели. Парашюты не были обнаружены. Тридцать человек погибли. Гейл вышел из этого первого полета более или менее невредимым, и он даже не видел, как поднялись те три форта, слишком уж они были погружены в облака, находясь в милях позади группы. Но сидя здесь, глядя на пасмурное небо сквозь дыры от зениток в брюхе B-17 Керта, он задумался о том, что выжить на войне так же вероятно, как увидеть единорога. Что значит тело из плоти и крови для зенитного огня, способного разорвать самолет на части? Пух одуванчика против урагана. По дороге на базу он не разговаривал, и Джон не пытался нарушить тишину. Он молчал во время допроса, потягивая кофе; рука Керта лежала у него на плече. Он молчал, когда навещал Боссера и Дики в лазарете, и молчал, когда устроился в кресле за столом в казарме, чтобы напечатать письмо Хардингу. Гейл не уверен, что он может помочь людям выжить в этой войне, кроме того, что будет держать руль устойчиво и следить за тем, чтобы самолет долетал туда и обратно целым - эта оболочка из металла может быть повреждена, но, если повезет, будет достаточно крепкой, чтобы выдержать возвращение к отправителю, - но он знает, что не хочет делать этого без Джона. - Я должен был быть там с тобой, - сказал Джон, и Гейл только и успел подумать: "Может быть, ты - единорог в нашей войне, Джон". Может быть, если Джон будет рядом с Гейлом, будет вести людей так, как он всегда это делал, - его голос будет теплым и ровным по связи, он будет читать мысли Гейла по каждой малейшей запинке в его голосе, - они переживут это. Им лучше быть вместе, как пара кошек с предупреждением "Не разлучать" на передней части клетки. Рядовой отыскал Гейла, когда тот сидел в офицерской столовой через одно место от Джека, запивающего сухие яйца слабеньким кофе. Когда рядовой положил конверт возле тарелки Гейла, похоже, не меньше Гейла озадаченный отсутствием марки и обратного адреса, тот пробурчал "спасибо" и провел большим пальцем по знакомому почерку. Письмо адресовано "Баку Клевену", и даже если бы он не узнал размашистые каракули Джона, он бы понял, что это не должно быть чем-то официальным. Джек не поднял глаз от своего завтрака. Гейл не дал объяснений, когда сломал печать и вытащил письмо. Оно было сложено втрое, чуть неровно, и каждая складка сильно замята, словно Джон провел ногтем по сгибам, чтобы они лежали ровно. Но что его удивило, так это отпечаток красной помады внизу, прямо рядом с подписью Джона. Щеки Гейла запылали, хотя он и не знает, почему. Джек по-прежнему не поднимал глаз. Сейчас еще довольно рано, и лишь немногие офицеры присоединились к ним в столовой. Разносчики были заняты тем, что складывали салфетки вокруг столовых приборов. Никто не обращал внимания на Гейл, и все же казалось, что все увидят... что-то. Отвернувшись и позволив бумаге самостоятельно свернуться, Гейл прокашлялся и откусил еще кусочек яичницы. Она застряла у него в горле. Кофе не помог. Отпечаток губной помады все еще оставался на месте, когда он сжал письмо. Дорогой Бак, Я пьян! Керт по-прежнему остается таким же жутким в поисках выпивки, каким был всегда. Не зря он мне нравится, знаешь? Маленький пьяница Биддик. (Ладно, это не единственная причина, по которой он мне нравится. Ты знаешь это. Я знаю это. Он знает это). В общем, я пьян! Так что прошу прощения за опечатки, бредни и т.д. А еще мы украли помаду, и Керт сказал, что я хорошо выгляжу. А ты как думаешь, я красиво выгляжу? Сейчас я понимаю, что ты никак не можешь меня увидеть, учитывая, что ты уютно устроился в своем закутке, пока мы с Кертом воем на луну, так что просто поверь Керту на слово. Я хорошенький! Вот, я размажу немного на полях. Красивый цвет, не правда ли? Я хотел написать это письмо, пока ты был в воздухе, чтобы отдать тебе, когда ты приземлишься - для перестраховки, понимаешь? Если бы я не отдал его тебе, тебе пришлось бы вернуть его обратно, так же как ты забрал мою счастливую двойку туда без меня. (Керт удивлен, что я уже умею наносить помаду, а я напомнил ему, что у меня есть сестра, но открою тебе маленький секрет: я тренировался, чтобы поцеловать эту двухдолларовую купюру для тебя. Кто может быть удачливее меня?) Но теперь я уставился в небо, и теперь ты застрял с моей пьяной персоной. По крайней мере, это обычное дело. (Боже, как я ненавижу гольф). В этом письме нет смысла. Возможно, он был, но я его забыл, так что теперь я просто передаю тебе привет. Привет! Мы рады, что ты все еще с нами! Тот маленький след уже весь размазался. Упс. Вот, я поцелую письмо. В прошлый раз ты обнял и поцеловал меня, так что вот, я отвечаю тебе взаимностью. Баки P.S. Спасибо за объяснение насчет Гренландии. Я знаю, что уже сказал спасибо, когда ты прибыл сюда, и уже высказался по поводу обмана (ты говоришь, что я просто сожалею, что не придумал это первым, и на это я отвечаю, что, повторюсь, я не нахожусь на волосок от гибели), но я снова думаю об этом. В следующий раз, когда я буду в Лондоне, я найду книжный магазин и поищу книгу об Эрике Рыжем. А если не найду о нем, то о викингах. Кто мы, если не викинги, Бак? В небе, сеем хаос. Похоже, я перехожу к философской стадии своего пьяного безумия, так что я прощаюсь с тобой. Сегодня утром я должен встретиться с этим чертовым новым командиром. Керт напомнил мне, что уже утро, так что я, скорее всего, опоздаю. Как думаешь, он заметит, что я пьян? P.P.S. Не знаю, вспомню ли я, что писал это утром (да-да, я знаю, уже утро, солнце встало, ку-ка-ре-ку, аминь), так что напомни мне, если я сказал что-то особенно толковое, ладно? Мои мысли стоят гораздо больше, чем гребаный пенни. К концу письма каждое слово становилось крошечным, почти перекрывая предыдущее и последующее, поскольку у Джона закончилось место. Их было почти не разобрать, но Гейл всматривался до боли в глазах, вычленяя каждую гласную из окружающих ее согласных. Он уже привык к тому, что Джон, когда пьян, что-то бормочет, обычно повиснув на его плечах, но в его словах чувствовалась другая нотка. Когда он пьян в компании, ему нравилось приставать к Гейлу с вопросами, заставлять его рассказывать о себе. Когда же он просто Джон с ручкой, казалось, он просто делился всеми мыслями, которые приходили ему в голову. Он снова сложил письмо и уставился на свою яичницу, пока не услышал "Доброе утро, майор!" снаружи столовой. В спешке Гейл сунул письмо обратно в конверт, а конверт - в карман брюк. К тому времени, когда двери распахнулись и вошел Джон, словно ему принадлежат и база, и столовая, и сами двери, Гейл уверен, что все мысли о словах Джона, об отпечатке губной помады на бумаге рядом с именем Джона, стерлись с его лица. Тем не менее он не смог удержаться, чтобы не бросить туда взгляд. Джон ступал словно по воздуху. Гейл улыбнулся. *** - Ты так и не ответил мне, - сказал Джон после того, как вернул Керта на землю и положил руку на плечи Гейл. Все они, пошатываясь, возвращались в Торп-Эбботс в разной степени опьянения. Кроз и Бабблз казались самыми трезвыми, хотя это мало о чем говорило, поскольку Кроз и Бабблз были склонны хихикать, пригнув головы, трезвые они или нет. Вил шел рядом с ними с каменным лицом, а Джек пас всех, как бордер-колли пасет овец, не обращая внимания на то, как громко Керт требовал рассказать о тех двух секундах, пока длилась та драка. Гейл и Джон следовали сзади. Джек время от времени бросал взгляд через плечо, как бы желая убедиться, что они все еще там, но он должен понимать, что Гейл трезв, как рассвет. Возможно, он просто хотел убедиться, что Гейл не вернется и не вызовет на поединок кого-нибудь из британцев за то, что тот пристал к Джону по поводу его привычки приставать к людям. Когда Джон впервые прикоснулся к бедру Гейла, едва начав их дружбу, Гейл чуть не выпрыгнул из кожи. Это не было ни неприятным, ни нежелательным прикосновением, но, конечно, неожиданным. Он не привык, чтобы к нему прикасались другие люди, и уж тем более другие мужчины. Но Джон ни разу в жизни не стеснялся, и поэтому, когда его большая рука сомкнулась на бедре Гейла - как флаг, воткнутый в землю, который объявлял правую ногу Гейла Джонслендом, Нью-Джонсингтоном, островом Джон-был-здесь,-а-ты-нет, - Гейл посмотрел на него украдкой и не смог удержаться от улыбки. Джон, казалось, даже не заметил этого, хотя рука то появлялась, то исчезала в течение вечера. Каждый раз это было лишь дружеским похлопыванием по месту над его коленом. Не каждому мужчине это было приятно. Гейл привык наблюдать за мужчинами, с которыми Джон знакомился в тот или иной вечер, и ждал, когда у них дернется уголок глаза, сигнализируя о том, что им не нравится, что Джон к ним прикасается. Как будто дружеское прикосновение мужчины к другому мужчине - это что-то плохое или неправильное. Если кто-то из мужчин начинал выглядеть слишком нервным, Гейл переводил внимание Джона на себя. Ему было все равно, что думают о нем те люди, но будь он проклят, если позволит им обидеть Джона, если они заставят Джона чувствовать себя виноватым за то, что он такой, какой есть. Гейл никогда не говорил об этом открыто ребятам из сотой - о том, что, если понадобится, он будет защищать право Джона быть Джоном зубами и когтями (и бомбами), - но все они хорошие люди. Ему не стоило беспокоиться. Джон прикасался к ним, и они не возражали. Многие из них, конечно, самые близкие друзья, просто отвечали ему взаимностью. Керту нравится перекидывать ноги через колени всех, кто сидит рядом, когда он выпивает. Кроз и Бабблз иногда обнимаются, если ночь уже глубокая и они чувствуют себя в безопасности, чтобы показать близость своей дружбы. У Вила есть привычка обхватывать своими длинными пальцами за плечи всех, кто находится рядом с ним. Брейди вряд ли нужен повод, чтобы потрепать по плечам и локтям. А Гейл всегда рад выступить в роли каминной полки Джона. Сейчас он бросил на Джона косой взгляд. Они шли по темным, обсаженным деревьями улицам к базе, оставляя позади громкие голоса, смех и пение. - Что? - спросил Гейл. - Мое письмо, - сказал Джон. - Ты так и не ответил. Гейл провел языком по кончику зубочистки. - Не знал, что тебе это нужно. - Смысл посылать письмо в том, чтобы получить ответ, Бак. Разве Мардж тебя этому не учила? - Он взглянул на него исподлобья, почесав переносицу. - Только не говори мне, что она не получила ни одного ответа с тех пор, как ты уехал. - Конечно, получила. Я не видел ее с тех пор. А тебя я вижу каждый день. Зачем тебе письмо, если я могу просто поговорить с тобой? Джон надул малиновые губы. - Напиши мне письмо, Бак. - Мы сейчас идем по дороге, Баки. - И что? - По-моему, ты пьян, майор. - Восхитительно пьян, майор! Но это не значит, что мне не нужно письмо. Джек обернулся к ним. Он был достаточно далеко, чтобы подслушать, но все равно Гейл сбавил шаг. Джон безропотно последовал за ним. - Что ты хочешь узнать из письма? - спросил Гейл, потому что на самом деле он начал и бросил уже полдюжины писем с тех пор, как получил то самое за завтраком. Просто каждый раз, когда он брался за ручку, он вспоминал тот отпечаток губной помады и забывал все слова, которые когда-либо учил. Что он должен на это ответить? Мардж целовала свои письма Гейлу. Теперь это сделал и Джон, и Гейл не знает, что с этим делать. - Очевидно, секретный ингредиент рецепта куриного пирога твоей бабушки, - хмыкнул Джон и провел костяшками пальцев по линии челюсти Гейла. - Все, что захочешь, Бак. Разве не в этом смысл письма? Мне ведь никто больше не пишет. Странно, но эта мысль оказалась отрезвляющей. В каждых почтовых посылках имя Джона редко, если вообще когда-либо, называлось рядовым. Он получил пару писем от сестры и матери, но пока другие мужчины подносили письма к носу, чтобы вдохнуть духи возлюбленной, Джон наливал себе еще один стакан виски и со смехом прогонял комок из горла. Гейл прочистил свое. - Дорогой Джон... Смех Джона оборвал его. - О, да отвали ты, не начинай так. Думаешь, мне нужно это в гребаном письме? Господи, Бак. Гейл бросил на него взгляд. Джон улыбнулся в ответ. Гейл вздохнул, глядя на небо, и начал снова. - Дорогой Баки, камень в моем ботинке... - Успокойся, мое бьющееся сердце. - Ты просил о письме, - продолжал Гейл, решив не обращать на него внимания, - и, кажется, будет справедливо, если я выполню твою просьбу. - Значит, ты делаешь это не потому, что... - Тебе нужно письмо или нет? Джон хмыкнул, и его рука ненадолго задержалась, чтобы погладить Гейла по щеке, а затем снова легла ему на плечо. - Ладно, ладно, замолкаю, сэр. - Сообщать особо нечего, - сказал Гейл после небольшой паузы, ведь за ним впервые наблюдают во время “написания” письма, и он, честно говоря, даже не уверен, что стоит говорить. - Попутного ветра, спокойного неба, красивых девушек, шумных мужчин. Как всегда, ты самый громкий из них. - Эй, ну-ка... - Надеюсь, ты не позволишь другим людям бросать дротики в яблоки, балансирующие на твоей голове, но все равно спасибо за мой велосипед. - Это была одноразовая акция. - Эти британцы были мудаками, - продолжил Гейл, когда на горизонте замаячили огни базы. Джек еще раз взглянул на них, но они уже настолько отстали, что ему пришлось бы иметь уши собаки, чтобы расслышать, о чем говорит Гейл. - Никогда не возражал против того, что они называют "излишними нежностями", и ребята, как ты знаешь, тоже не возражают. Думаю, британцы просто злятся, потому что нам удается поражать цели даже ночью. - Хм… Гейл украдкой взглянул на Джона. Тот смотрел прямо вперед, нахмурив брови и поджав губы, хотя было достаточно темно, чтобы выражение его лица было в значительной степени затемненным. Но он не отстранился. Возможно, ему нужно было услышать это - нужно было знать, что Гейл не возражает. Джон обычно наблюдателен, и Гейл мог бы подумать, что он уже догадался об этом. Но иногда услышать это на словах было гораздо надежнее. В конце концов, Гейл не называл Джона своим лучшим другом, пока Джон не назвал его так первым. - Ты просил напомнить тебе, чтобы ты купил книгу об Эрике Рыжем, когда будешь в Лондоне, - сказал Гейл, что не совсем соответствовало его истинным намерениям, но он не мог заставить себя упомянуть об отпечатке губной помады. Если Джон вспомнит об этом, он сам об этом скажет. - Вот я и напоминаю тебе. Может быть, я даже пойду с тобой. - Покрасим город в красный цвет, - пробормотал Джон. - Я куплю одну о птицах додо - моем любимом вымершем животном. - Птицы додо? - А теперь у меня заканчивается место, так что я пожелаю тебе спокойной ночи и напомню, чтобы ты пил воду, прежде чем отрубишься, потому что с похмелья ты не самый приятный. Обнимаю и целую, Гейл. Несколько долгих мгновений они шли в молчании, хихиканье Кроза доносилось до них в ответ на слова Керта, из-за которых Джек набросился на него, как на непослушного котенка. Джон громко фыркнул и посмотрел на Гейла, скривив губы, - его лицо залил бледно-золотистый цвет от огней базы. Гейл не обернулся, лишь краем глаза взглянул на него. Он чувствовал себя странно обнаженным, как медный провод после разрыва резины. Прикосновение к нему могло бы поразить человека, но Джон не отстранился. Трудно сказать, о чем Джон думал. Возможно, он просто хотел посмотреть на Гейла. И Гейл не мог лишить его этого удовольствия. А когда Джон все же заговорил, он спросил лишь: - Почему птица додо? - Чтобы показать ей, каково это - летать. - Ну ты и сентиментальный. Гейл фыркнул. *** Рука Джона скользнула в карман Гейла, и он, наверное, подумал, что поступил деликатно, но Джон такой же деликатный, как двухтысячефунтовая бомба. Гейл взглянул на него, пока они шли к казармам после того, как закончилась бомбардировка Норвича и угасло всякое веселье. Гейл вернется в столовую за велосипедом завтра, когда его бедро перестанет болеть после падения на пол. - Тебе что- то нужно в моем кармане? - спросил Гейл, негромко, так как вокруг них столпились люди. Гравий хрустел от солдатских сапог и шелестела мокрая трава. Никто не обращал на них внимания, но осторожность не помешает. Джон ответил: - Нет, - но в темноте трудно определить, покраснел ли он. Он отвернулся, как будто это так. Хмыкнув, Гейл полез в карман, и теперь ему тоже пришлось отвернуться, чтобы Джон не увидел улыбку, промелькнувшую на его губах при обнаружении тонкого листа бумаги. Это явно не конверт, но бумаги не было, когда Гейл в последний раз засовывал руку в карман, поэтому он понял, что это какое-то письмо. Он уже гадал, когда же Джон вручит ему новое. Тем не менее он дождался, пока не почистил зубы и не улегся на кровать с раскрытой книгой и фонариком, направленным на ее страницы, прежде чем развернуть листок бумаги, который дал ему Джон. Он похож на квитанцию, стащенную в баре, и немного пахнет сигаретным дымом, но текст достаточно разборчив. Он не мог понять, когда Джон успел написать это, ведь он всю ночь был приклеен к Гейлу, но Гейл предположил, что он все же вынужден изредка моргать. Дорогой Бак, Вот список вымерших животных, которые некоторые люди могли бы назвать (я даже спросил Тэтти, а Тэтти попросила меня спросить тебя, как часто меня роняли на голову в детстве): динозавры (когда Керт сказал это, Крэнк ответил: "Птицы все еще существуют"); шерстистый мамонт; сурок (я сказал: "Gesundheit", а Эв заявил, что пожалел, что ответил на мой вопрос); саблезубый тигр; тилацин (Хардинг утверждал, что видел его в зоопарке, а Ред посмотрел на меня так, словно Хардинг был полнейшим идиотом); саранча Скалистых гор; морская корова Стеллара (на обороте ты найдешь ее рисунок, любезно предоставленный Майком, который также дал мне эту квитанцию, чтобы я записал все это, пока ты играл с Тефтелем). Как ты думаешь, мы когда-нибудь вымрем? Пилоты бомбардировщиков, я имею в виду, а не люди. Как ты думаешь, кто-нибудь будет помнить, что мы делали в небе? Может, мы все тоже станем птицами додо. Баки P.S. Я нарисовал птицу додо. Майк сказал, что он выглядит ужасно. Я назвал его Гейл. Гейл перевернул квитанцию, зажав нижнюю губу между зубами, когда увидел рисунок морской коровы, которая действительно похожа на животное, которое могло бы существовать. Птица додо, по сравнению с ней, - неровный круг с клювом. В том месте, где, возможно, находится ее голова, нарисован кружок с надписью "Neigh!". Ухмыляясь, Гейл взглянул на Джона на соседней койке и обнаружил, что тот повернут лицом к Гейлу, положив голову на руки, но глаза его были закрыты. Луч от фонарика Гейла осветил его лицо, позволив Гейлу увидеть слабый изгиб уголков губ. Он не спал, но притворился, что это не так. В бараке тихо и темно, люди уже легли спать, поэтому Гейл откинулся к краю кровати, чтобы достать свежий лист бумаги из пачки, которую он хранит, чтобы писать письма Мардж. Дорогой Баки, Спасибо за список. Его зовут Джон. Neigh, Бак Гейл перевернул бумагу и нарисовал импровизированного единорога - не более чем расплывчатую фигуру лошади с выступающим из передней части головы треугольником и речевым кругом у рта. Затем он сложил бумагу в самолетик и запустил его в сторону Джона, который никак не отреагировал, даже когда самолетик столкнулся с его носом. Только когда Гейл выключил фонарик и лег в кровати, устраиваясь на ночь, он услышал, как Джон медленно, тихо развернул бумагу и наклонил ее так, чтобы поймать лунный свет, пробивающийся сквозь щель между шторами. Джон фыркнул, а затем тихо произнес: "Кряк", и Гейл прикусил внутреннюю сторону щеки так сильно, что почувствовал вкус крови. *** Это стало чем-то вроде ритуала: они обменивались письмами вне зависимости от того, сколько времени прошло с момента последней встречи Гейла и Джона. Когда Гейл отправлялся на задание без Джона или Джон уходил на миссию без Гейла, письма становились заложниками, как молчаливый ультиматум: вернись живым. Гейл грыз свои ногти до крови, пока ждал возвращения Джона, а Джон, как выяснилось, надоедал башне с просьбами о новостях, если не приставал к людям в поисках вымерших животных. Гейл не знал, что думать о их новой повседневности: квитанции, спрятанные в карманах, обёртки от жвачки, зажатые в руках, пустые пачки сигарет, оставленные на подушках, словно мертвые мыши от кота. Но он понимал, даже когда чуть не лишился глаза из-за картонки, выпавшей из его фуражки, как только он ее надел, что это не так уж и плохо. Это была не та часть жизни, от которой он хотел бы отказаться или избавиться. Писать Джону обо всем на свете - "Дорогой Баки, сегодня я видел облако, похожее на тебя, с голубыми глазами. Обнимаю и целую, Бак"; "Дорогой Бак, ты специально так чихнул, отвечая на вопрос того новичка во время тренировочного полета? На вышке чуть не умерли со смеху. Будь здоров, Баки"; "Дорогой Баки, в следующий раз, когда я буду толкать тебя, чтобы ты перевернулся и перестал храпеть, не говори в ответ: "Не снимай трусики, миссис Иган"". Каким-то образом Керт узнал об этом, и теперь он не перестает называть меня миссис Иган. Никогда не твой, Бак"; "Дорогой Бак, мне наскучила эта лекция, поэтому вот тебе рисунок, как бы ты выглядел, если бы заснул под деревом, а проснулся от того, что на тебе спит корова. Мне стоит ревновать, миссис Иган? Целую, Баки" - дало возможность занять свободное время, позволило думать о чем-то другом, пока он летел сквозь зенитный огонь, а не повторять постоянно "не умирать, не умирать, не умирать". Гейл не мог этого объяснить, но он хранил каждое письмо, аккуратно складывая их в сундук вместе со счастливой двойкой Джона. Даже обертки от жвачки с надписью "Привет, Бак!" и вывернутые наизнанку пачки сигарет, исписанные скорее бессмысленными каракулями, чем словами. Но Гейл не получил еще одного отпечатка от помады, пока не приземлился в Алжире. Его кости все еще вибрировали от тряски форта, который держался на честном слове; его кожа все еще была чувствительной от толчков, вызванных полетом над Средиземным морем. Челюсть болела от того, как сильно он сжимал зубы на протяжении всего полета. Даже когда показалась взлетная полоса и Фридкин наконец перестал выглядеть таким испуганным, Гейлу было трудно расслабить челюсти. За весь день после приземления он произнес всего несколько слов, предпочитая лежать на спине под солнцем. В тени было бы прохладнее, но он не мог заставить себя пошевелиться. После нескольких часов, проведенных на высоте более десяти тысяч футов, когда они не знали, превратятся ли в огненный шар или окажутся одни в небе, наблюдая, как рушится их форт, он был не единственным, кому хотелось погреться на солнышке. Поэтому, когда внезапно появилось препятствие, Гейл приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть на непрошеный зонтик. На него смотрел Джон с красной феске на голове и очками-авиаторами на носу, в отражении которых видно лицо Гейла. В уголке губ Джона виднелось красное пятно, похожее на кровь. В пропотевшей, грязной майке Джон выглядел крепким, с широкими плечами и загорелой кожей, и Гейл подумал, что он чувствует. Наверняка он горячий на ощупь, согретый тем самым солнцем, свет которого он украл у Гейла. Джон склонил голову к Гейлу, словно рассматривал красивый камень, который собирался взять в руки. Гейл протянул руку и потянул за один из шнурков на ботинке Джона, освобождая его от узла. Джон фыркнул, уронил что-то Гейлу на грудь и, пока тот отвлекся, отошел в сторону, чтобы завязать шнурки. Гейл поднял конверт; его сердце заколотилось быстрее в груди. Когда он встал, с него посыпались песчинки, но он, не обращая внимания на ворчание оставшихся позади людей, укрылся в тени, отбрасываемой ближайшим фортом. Его металл был раскален до красного цвета, но Гейл все равно прислонился к нему и посмотрел на конверт. На одном из углов виднелось пятно крови. Джон не выглядел сильно раненым, когда они приземлились, - только следы крови на переносице и на щеке. Может, это была не его кровь? Гейл решает, что это его не успокаивает. Любая пролитая кровь - это плохо. Кроз сообщил ему, когда, по его мнению, они потеряли Биддика, но никто не видел, что случилось с его фортом. Или, по крайней мере, никто не был достаточно смел, чтобы рассказать об этом Гейлу или Джону. Зажав нижнюю губу между зубами, Гейл достал письмо из конверта. Оно было помятым, как будто его засунули в карман, и испачкано той же кровью, что и конверт, но внимание Гейла привлек отпечаток губной помады возле имени Баки. У него перехватило дыхание, и он провел пыльной подушечкой большого пальца по его очертаниям, по дуге верхней губы, по изгибу нижней. Возможно, Гейл перегрелся под солнцем, слишком возбужден и устал, но он поднес след к своим губам и коснулся его чуть выше. Он все еще был липким. Дорогой Бак, Я пишу это письмо, притворяясь, что читаю "Парни и куклы", сидя на взлетно-посадочной полосе, окутанной туманом. Завтра, надеюсь, мы будем под алжирским солнцем, слишком горячие и потные, и снова будем мечтать о тумане. Сейчас я бы не возражал, если бы он исчез. Ожидание едва ли не хуже всего остального. Ты спрашивал, имею ли я какое-то отношение к тому, что Хардинг назначил меня в форт Крэнка, и да, имею. Возможно, не по той причине, о которой ты думаешь, или, по крайней мере, не только по этой. Я бы сошел с ума, сидя здесь, на базе, и ожидая, когда все остальные вернутся. Ты знаешь это не хуже меня, потому что сам поступил бы точно так же. Я буду впереди тебя в строю, возможно, даже не увижу твой форт, но мне будет легче от осознания того, что я в небе вместе с тобой и могу хотя бы отстреливаться. Крэнк не перестает меня звать, так что пока. Увидимся в Алжире. Обнимаю и целую, Баки P.S. Приветствую тебя из Алжира! Я сейчас сидел в тени и смотрел, как ты загораешь на солнце, и, честно говоря, не мог понять, что ты делаешь. Не мог понять и того, что делают с тобой парни. Ты ослепил меня своей бледной кожей, Бак, а у меня была только эта феска. Ребята сказали, что постараются найти для тебя зонтик, но пока неясно, возможно ли это. Может быть, мне удастся убедить этого козла с огромными яйцами прикрыть тебя. P.P.S. Может ли помада растаять? Мне казалось, что она просто размазалась по всему лицу, но мне было скучно, я устал и измучился от жары, так что вот, держи поцелуй. P.P.P.P.S. Серьезно, Бак, убирайся с этого чертова солнца. Не заставляй меня быть твоим зонтиком. Гейл поднял голову и оглядел всех, кто его окружал, пока не нашел красную феску на голове Джона. Затем он перевел взгляд на губы Джона, заметил красное пятно и почувствовал, как у него свело желудок. Он не совсем понимал, почему это произошло, и винил солнце в том, что оно напомнило ему о следе на губах. След все еще оставался липким. Губы Джона тоже должны были быть липкими. Это не казалось неправильным, не так, как должно быть, если верить некоторым узколобым людям. Это даже не казалось преступлением, учитывая, через какой ад в небе они пролетели, чтобы добраться сюда, разбитые, с мертвым двигателем. Они могли умереть в любой день, превратившись в пламя и дым. Как может быть неправильным искать утешения там, где - у кого - они могли? Но если Гейла не беспокоили подобные мысли, это не означало, что он знал, что с ними делать, раз уж они появились. Поэтому он просто сложил письмо, спрятал его в конверт и сунул в карман. Затем он снова вышел на солнечный свет и едва сдержал улыбку, когда Джон тут же нашел его взглядом. А когда Гейл вернулся на свое место на песке, Джон поднял руки вверх. Джон присоединился к нему, как Гейл и ожидал. - Плата за обслуживание, - сказал он, подойдя к Гейлу, наклонился и вытащил зубочистку из уголка губ друга. Гейл с улыбкой посмотрел на него; во рту пересохло, когда Джон засунул ее между своими зубами. Он не отводил взгляда, пока на горизонте не появилось облако песка. *** - Я напишу тебе письмо из Лондона, - сказал Джон, - чтобы оно ждало тебя, когда ты вернешься. Это было все, о чем Гейл мог думать первые несколько дней в Шталаге Люфт III, и еще больше о том, что Джон вернется в Торп-Эбботс после окончания своих выходных и обнаружит, что Гейл исчез. Он не узнает, что Гейл жив, что они с Бенни вовремя эвакуировались, что Гейл ввалился в кухню какого-то бедного фермера и под прицелом вил попытался уверить жену и дочь фермера, что он не плохой парень. Он не знал, что последней мыслью Гейла перед тем, как он нажал кнопку тревоги в "Нашей малышке", было: "Лучше бы я его поцеловал". Честно говоря, Гейл и сам не знал, как к этому отнестись. Он просто знал, что это правда. Это не была мысль, вызывающая панику, как у некоторых мужчин, осознающих, что они хотели бы поцеловать своего лучшего друга, который тоже был мужчиной. Но это было нечто такое, от чего ему захотелось ударить себя по голове. Конечно, из всех случаев, когда к нему могло прийти такое осознание, этот произошел, когда было уже слишком поздно. Но в Шталаге Гейл делал единственное, что мог: он был рядом с людьми, вел их за собой, как всегда, даже если чувствовал, что потерял половину себя. Не помогало и то, что каждый раз, когда кто-то из сотой эскадрильи видел его, они смотрели мимо него, словно искали Джона. Гейл ощущал его отсутствие как фантомную конечность. Это чувство усилилось от зуда до боли, когда Крэнк, спотыкаясь, вошел в главные ворота, весь в пыли и усталый. Гейл стоял у колючей проволоки вдоль входа и улыбнулся, когда глаза Крэнка остановились на нем, но улыбка исчезла, когда Крэнк первым делом крикнул: - Баки уже здесь? Его сердце забилось чаще, и Гейл пошел рядом с ним, крича, чтобы его услышали сквозь гвалт пилотов, спрашивая на ходу: - Он летел с тобой? - С Брэйди! - крикнул в ответ Крэнк. - Они эвакуировались до того, как мой форт был подбит! Гейл оставил свое сердце на морозной земле внутреннего двора. Брейди до сих пор не прибыл, и Гейл не уверен, стоит ли ему расслабляться или нет. Возможно, они с Джоном находятся в руках членов сопротивления, которые тайно пытаются вывезти в Англию. Но даже скрестив пальцы за рукавом, Гейл не уверен, что это действительно так. Крэнк кричит, что они нацелились на Мюнстер, и Гейл понимает, что Баки должен был оказаться в глубине вражеской территории. Скорее всего, он встретил бы коллаборационистов, а не союзников. Крэнка поместили в корпус, противоположный корпусу Гейла, и, хотя они могут помахать друг другу с обеих сторон от огороженного колючей проволокой входа, они знают, что лучше не кричать ничего, что может оказаться важным для миссии. Возможно, ничего полезного уже не осталось, поскольку их информация устарела на несколько дней, а то и недель. Но осторожность не помешает. Гейл ждал, нервы проявлялись только в беспокойных движениях пальцев, когда он пытался занять людей в своем бараке, отвлечь их. Они смастерили радиоприемник, и Гейл взял на себя обязанность слушать, набрасывая краткую информацию, которую затем нужно было перевести в код, чтобы передать офицерам, отвечающим за другие бараки. Каждый раз, когда прибывала новая группа заключенных, Гейл ждал у ограды, вглядываясь в каждое лицо, надеясь увидеть голубые глаза и черные кудри, а также надеясь, что Джон каким-то образом вернулся в Англию. В его сознании так ярко вырисовывается образ Джона, властного и непоколебимого, даже перед лицом опасности - попасть в руки фрицев, - что Гейл не сразу узнает его. В шталаг входит высокий мужчина, черные кудри свисают на лоб, лицо в крови, в синяках и отеках, из него выжата вся энергия борьбы. И тут мужчина кричит: - Крэнк! Гейл узнал бы этот голос где угодно. Он выходит вперед, на его голове военная фуражка, на лице улыбка, и он говорит: - Джон Иган, твои два часа! Он не уточняет, что увидеть Джона - все равно что найти конец радуги. Как прикоснуться к своей северной звезде. Как будто его компас наконец-то перестал вращаться без цели. *** Прошло несколько месяцев, прежде чем Джона наконец перевели в лагерь Гейла, к нему в хижину. Гейл не знал, что заставило фрицев перевести его, но жаловаться не собирался. Он наблюдал за Джоном издалека, видя, как тот угасает, становится слишком худым и с пустыми глазами, словно существование на твердой земле стало для него слишком изнурительным. Гейл не знал, что он может сделать, но когда ему сообщили о переводе заключенных из одного лагеря в другой, и по слухам, среди них должен был быть Джон, место внизу его койки было расстелено в ожидании. И в лучах рассеянного света от часовой башни после отбоя Гейл достал клочок бумаги, чтобы начать писать. Дорогой Баки, Я уже говорил это раньше, но скажу снова: почему ты так долго? Я знаю, ты скажешь, что я просто сентиментален, но Крэнк добрался сюда гораздо раньше тебя, хотя ты выпрыгнул первым, и он не выглядел избитым до полусмерти. Прошли месяцы с тех пор, как мы могли нормально поговорить, и мне приходится наблюдать, как ты угасаешь. Мне приходится довольствоваться улыбками и взмахами рук, хотя на самом деле я хотел... Тебе следует больше есть, майор. Я не могу позволить тебе похудеть настолько, чтобы фрицы перестали тебя замечать. Ты просто исчезнешь через половицы без меня. Ребята специально приготовили для тебя эту койку, так что поблагодари их как следует, когда придешь сюда. Я буду ждать, чтобы узнать все подробности твоего плена. Обнимаю и целую, Бак Гейл сунул письмо, выглядящее голым без конверта (но он берег их для писем Мардж), под подушку Джона. Джон не сможет не заметить его, когда ляжет. Подушки были такими тонкими, что сами по себе напоминали бумагу. На самом деле Гейл не знал, чего ожидать от Джона, когда он перебрался в хижину. Джон улыбался мужчинам, слушал их болтовню обо всем, что они делали, присвистывал от восторга при виде радио и похлопывал Гейла по плечу, прежде чем лечь спать. Его голова коснулась подушки, и шелест бумаги был слышен даже через стол в центре комнаты, за которым сидел Гейл. Но если Джон и услышал его, то никак не подал виду. Он просто перевернулся на бок, лицом к стене, и, вздохнув, застыл. Крэнк, также недавно прибывший в этот лагерь, лишь пожал плечами, когда Гейл посмотрел на него. Было видно, что он хочет что-то сказать, его губы сжались чуть плотнее, чем обычно, но он не хотел говорить, пока Джон не уснет. Позже выяснилось, что Джон проспал несколько дней, когда его привезли. Врач диагностировал у него сотрясение мозга и несколько сломанных ребер, но, кроме как убедиться, что Джон все еще может просыпаться и не забыл простых вещей, больше ничего сделать было нельзя. Прошло несколько дней, прежде чем Джон смог встать с постели - слишком много умолял и упрашивал, и только упоминание имени Гейла заставляло его вставать даже при внезапных проверках. И прошло несколько дней, прежде чем он снова начал есть. Только когда он вспоминал, что у него есть собственное тело, ему удавалось встретить Гейла у забора из колючей проволоки и помахать ему через расстояние между лагерями. Мерфи не замечал этого, слишком занятый банкой бобов. Несколько дней Гейл ждал, что Джон заговорит о письме, которое все еще громко шуршало под его подушкой. Но Джон оставался равнодушным, даже когда начал повсюду следовать за Гейлом, держа его под своим прицелом, пока Гейл занимал мужчин любыми занятиями, какие только мог придумать. Джон никогда не интересовался физикой, но посещал все занятия Гейла, притаившись, как тень, в дальнем углу класса. Но каждый раз, когда Гейл заглядывал туда, письмо по-прежнему лежало под подушкой Джона, казалось, нетронутое, смятое и потрепанное по углам от веса его головы. И только когда Джон нашел его в поисках воды, он наконец заговорил на эту тему. - Есть новости по почте? - спросил Гейл, протягивая Джону один из кувшинов. Резкий запах от сигарет Джона был совсем не таким приятным, как от "Лаки Страйк", которые он предпочитал. Раньше их присылал Красный Крест, но фрицы их конфисковывали. - Нет, - ответил Джон. - Опять задержка? - Война? Гейл бросил взгляд на Джона, на его низко надвинутую на уши шапку. По крайней мере, он старался не обморозить уши. - Твоя подушка странно шуршит, майор, - сказал Гейл, а когда Джон недоуменно нахмурился, Гейл лишь поднял брови и отвел взгляд. Бенни объявил тревогу. От неожиданности они выскочили из хижины. Гейл обмотал шарф вокруг головы, встав плечом к плечу с Джоном, и принялся покусывать нижнюю губу, с которой шелушилась сухая кожа. Он не знал, понял ли Джон намек, но ему было бы лучше, если бы фрицы не нашли его письмо. Скорее всего, они найдут его под подушкой Джона. Джон шлепнул его по губам, но когда он бросил взгляд на него, тот лишь пожал плечами и сунул пальцы в карман Гейла, быстро спрятав их. Гейл не смел надеяться, даже когда трогал края бумажки в кармане. Фриц громко называл их номера, хотя и не так громко, как тот, что кричал о найденном радио. Даже потеря связи с внешним миром злила Гейла не больше, чем само пребывание в лагере. Особенно сейчас, когда его рука сжимала письмо Джона. Когда он краем глаза взглянул на Джона, тот улыбался в натянутый до подбородка шарф, и впервые с тех пор, как он прошел через ворота, улыбка была искренней. Гейл толкнул его плечом. Джон толкнул его в ответ. *** Только на следующую ночь Гейлу удалось прочитать письмо, и даже тогда ему пришлось ждать каждого появления света на сторожевой башне, чтобы по частям прочитать его. Дорогой Бак, Когда-нибудь я расскажу тебе обо всем, но не сейчас. Это все еще дыра от зенитного снаряда, и здесь нет наземной команды, чтобы ее залатать. Я все еще чувствую на себе его кровь. Черт возьми, я не могу ее смыть. Я слышал, как ты рассказывал Крэнку и Брэди о том, как приземлился на кухне. Раз уж я знаю это о тебе, то расскажу и о себе: Я приземлился в поле. Спрятал свой парашют в телеге с сеном (ты прав, оно хорошо пахнет). Я ел капусту и плавал. А еще я скажу вот что: Я рад, что ты жив. Я боялся, что это не так. Мне совсем не нравилось то, во что я превращался при мысли о твоем исчезновении. Я послал тебе открытку из Лондона. Она в твоем сундуке. Когда она дошла до базы, я сказал ребятам, что девушка, с которой я познакомился, поцеловала ее, и в каком-то смысле так оно и было. Когда она уходила утром, ее помада оставалась на моих губах. Она была такой же красивой, как ты, светловолосой и дерзкой. Она бы тебе понравилась. Как ты думаешь, нас уже можно считать вымершими животными? Баки В хижине было слишком тихо, хотя некоторые мужчины храпели так, словно им за это платили. Гейл развернул письмо так, чтобы каждый проблеск света из сторожевой башни освещал этот абзац про открытку. Он никогда не ожидал, что Джон намекнет на поцелуи в письмах Гейла, и уж тем более не ожидал, что тот признается, что нанесет для этого губную помаду. Но что-то в этой идее - образ Джона, целующего открытку Гейла помадой, которую оставила девушка, - вызвало жар в груди Гейла и разлилось по животу. Словно он достал горящий уголек из плиты в углу и проглотил его целиком, а теперь он рассыпался и впился в его плоть. Гейлу пришлось прищуриться, чтобы рассмотреть вычеркнутые Джоном строчки; он не был до конца уверен, что правильно их прочитал, но этого было достаточно, чтобы судорожно искать клочок бумаги в стопке на полке у стены. С каждым лучом света из сторожевой башни он писал свой ответ. Дорогой Баки, Спасибо, что рассказал мне так много. Я подожду, пока ты не будешь готов поделиться остальным, но если Леммонса здесь нет, это не значит, что у тебя нет наземной команды. Я знаю, как обращаться с самолетом. А если не я, то Брэди, Мерфи или Крэнк. Я тоже рад, что ты жив. Рад, что тебе понравилось в Лондоне и что ты встретил девушку, которая помогла тебе забыться (по крайней мере, я так предполагаю и надеюсь на это). Я найду открытку, когда мы вернемся домой. Может быть, до тех пор ты расскажешь мне, что там было написано. Спасибо за поцелуй, настоящий или нет. Обнимаю и целую, Бак P.S. Нет, мы еще не вымерли, майор. Как мы можем вымереть, если мы все еще здесь, вместе? Я все еще вижу тебя. А это значит, что ты настоящий, а если ты настоящий, то и я тоже. Гейл сложил письмо, не перечитывая, и прислушался, чтобы убедиться, что все спят. Джон не храпел, но он не храпел с тех пор, как появился в хижине. Гейл понял, что тот спит, только по медленному и равномерному движению его груди, поэтому он спрятал письмо под угол подушки Джона и надеялся, что тот найдет его, когда проснется. *** Сколько бы Гейл ни писал писем, Джон все больше отдалялся от него, замыкаясь в себе, как животное, которое перед смертью пытается отделиться от стаи. Лишь когда он писал Гейлу письма, он выдавал больше нескольких слов, причем все чаще меланхоличным тоном. Гейл старался быть изобретательным в том, как он доставлял письма Джону: он писал "Привет, Баки" в пене в душевой; выкладывал "Майору Джону Игану" красивыми камешками и смешными изогнутыми палочками, когда они сидели бок о бок на ступеньках своей хижины; В холодные ночи, когда им приходилось делить койку, а Джон был "маленькой ложкой", Гейл писал на спине Джона кончиком пальца "Спокойной ночи, Джон" (Джон всегда отвечал тем же, когда наступала очередь Гейла быть "маленькой ложкой": он выводил "Спокойной ночи, Бак", слишком криво, чтобы Гейл мог разобрать каждую букву). Джон рисовал еще больше, нанося на спину Гейла воздушные знаки, которые чаще всего были неразборчивы. Возможно, он даже не ожидал, что Гейл сможет их прочесть. Иногда Гейл улавливал отдельные слова - улыбка, облако, сердцебиение, предупреждающий провод, фриц, черт, черт, черт, черт, черт, - но он не спрашивал о значении остальных и не просил Джона повторить их. Если это помогало Джону оставаться в здравом уме, если это позволяло ему оставаться с ним, Гейл был готов снова и снова становиться его доской для записей. Бывали времена, когда Джон чувствовал себя лучше. Гейлу было тяжело поддерживать боевой дух мужчин, из последних сил цепляясь за рассудок Джона, поэтому, когда Джон помогал нести груз, Гейл чувствовал, что наконец-то может вздохнуть с облегчением. Но это длилось недолго, особенно когда единственные письма, которые получал Джон, были от Гейла. Гейл по-прежнему получал письма от Мардж, пахнущие ее сладкими духами и открывающие окно в жизнь за пределами лагеря. В такие дни Джон был особенно мрачен. Гейл так и не смог найти способ вывести его из этого состояния, кроме как дать ему время и быть рядом. И не потому, что Джону не нравилось, что у Гейла есть кто-то, кому он может писать. Джон всегда любил Мардж. Но мысль о том, что жизнь пошла не так, что у него нет человека, который знал его до войны, до лагеря, преследовала его, как призрак каждого человека, которого они потеряли в небе. По крайней мере, вторжение оживило лагерь, дало им всем цель подготовиться ко всем возможным событиям. Немцы ужесточили внезапные обыски, увеличили количество собак, спускали их с поводка гораздо чаще, чем раньше. Пушки делали предупредительные выстрелы в небо в любое время дня и ночи. Все реже стали приходить посылки от Красного Креста, хотя Гейл не мог с уверенностью сказать, было ли это намерением немцев подорвать боевой дух или просто следствием того, что союзники теперь в Европе. Марш был неизбежен, и, когда они останавливались на ночь, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться, спины, груди, ноги и руки становились их бумагой. Джон расстегивал молнию на своем пальто, и Гейл тут же забирался внутрь. Большинство других мужчин делали то же самое со своими друзьями, так что никто не смотрел на Баки косо, даже когда Джон ухмылялся, заставляя Гейла смеяться, играя в крестики-нолики на широкой поверхности его бедра. Даже когда Гейл заставлял Джона уткнуться лицом в его шею и выводить кончиком пальца XOXO на его ладони. Границы размывались, и Гейл позволял им размываться, приспосабливаясь к ним, к размытым границам их общей реальности. Это не имело особого значения, поскольку норма менялась изо дня в день. Пока Джон был с Гейлом, а Гейл - с Джоном, синхронность оставалась неизменной. *** Гейл присел на обочине дороги и наблюдал за белой лошадью, забрызганной кровью, пока наконец не понял, что что-то ткнулось ему в лодыжку, и так было при каждом шаге от низкой каменной стены, а крик Джона отдавался в его ушах. Лошадь умчалась, унося его дыхание, а они с Джорджем и Джорджем не прекращали бежать, пока немецкий городок не остался далеко позади, так далеко, что Гейл не смог бы найти дорогу назад, как бы сильно он этого ни хотел. Он знал, что никогда не простит себе того, что оставил Джона. Он прислонился спиной к стволу дерева, переводя дыхание, и наконец полез в ботинок, чтобы вытащить то, что там застряло. Когда кончик его пальца коснулся бумаги, сердце перестало биться. Джордж отправился писать. Другой Джордж сползает по стволу дерева на землю, не обращая внимания на грязь. Дрожащими руками Гейл развернул письмо. Это крошечная страничка из блокнота, оставленного кем-то на ночь на складе, где они скрывались. Почерк Джона едва различим. Письмо испачкано углем, но Гейл твердо решил извлечь каждое слово из угольной пыли, в которой они спрятались. Дорогой Гейл, Я пишу это, используя твое плечо в качестве стола. Бумага такая грязная, что я даже не уверен, сможешь ли ты прочитать то, что я собираюсь написать. Ты уснул на мне прежде, чем я успел обыграть тебя в крестики-нолики. Вот секрет: иногда жизнь кажется чередой мгновений, которые происходят только тогда, когда ты моргаешь, в те секунды, когда ты их не видишь. Большую часть дней в лагере мне казалось, что я живу именно так. Я ничего не чувствовал. Но иногда я смотрел на тебя и вспоминал, каково это - жить с открытыми глазами. Спасибо тебе за то первое письмо под моей подушкой. Джон P.S. Я засуну это тебе в ботинок. Извини за возможные повреждения бумаги. Я не буду залезать в твои карманы. P.P.S. Однажды ты сказал мне, что я единорог Сотой. Но я никогда не говорил тебе, что ты всегда был моим. Джордж погиб от рук каких-то чертовых детей с пустыми винтовками, и Гейл понял, что оставил в неведении свою половину. Он просил бежать, но кровь все еще сочилась из его раны. *** Кроз и Рози отступили от Гейла, пока он открывал свой сундук, и он смог незаметно положить в карман карточку, счастливую двойку и пустую пачку сигарет, которой не было в прошлый раз. Только в душе, когда пар окутал его и он впервые за восемнадцать месяцев остался один, Гейл достал карточку. Он поднес ее к губам, коснулся поцелуем долгожданного следа от помады и попытался представить, какими могут быть на вкус губы Джона. Гейл никогда раньше не целовал мужчин - он даже не знал, что хочет этого, пока Джон не произнес его имя и не проигнорировал все протесты Гейла. Но осознание того, что он хочет поцеловать Джона, не встревожило его. Даже если это и вызвало панику, Гейлу было несвойственно паниковать без необходимости. (Он гораздо чаще замыкался в себе, прятал руки, ноги и голову, как черепаха в своем панцире. Джон обычно постукивал костяшками пальцев по его "панцирю", чтобы вытащить его наружу, дать ему подышать свежим воздухом и увидеть дневной свет. В лагере Гейл держался за свое здравомыслие, потому что у него не было другого выбора, но он знал, что Джон всегда замечал дни, когда все было слишком трудным. Обычно в такие дни Джон давал себе волю, шумел, потому что знал, что это поразит Гейла и заставит его вздохнуть). Но сейчас от пара, размывшего его отражение в зеркале - он не видел своего лица уже восемнадцать месяцев. Он существовал только в глазах других, был человеком, потому что они признавали его таковым каждый раз, когда встречались с ним взглядом, - его могли вывести из этого состояния только закорючки от синих чернил на бумажке. Дорогой Бак, Приветствую тебя из Лондона! Паулина тоже передает тебе привет! (Это ее оттенок розового. Я думаю, он красивый, но мне больше идет красный). Я ходил на танцы. Я пил. Разбивал свое сердце в одиночку, потому что тебя не было рядом со мной. Ты все еще должен мне поход. Когда ты выиграешь игру, я не приму отказа. Место на карточке заканчивается, а солнце слишком яркое. Почему я позволил тебе уговорить меня выпить так много? Лети быстро и пользуйся шансом! Баки Гейл вытер испарину со лба и посмотрел на дверь: за дверью раздавались голоса. Когда они стихли, он еще раз поцеловал отпечаток губной помады и спрятал карточку в складках рубашки, чтобы она не намокла. Затем он развернул сигаретную пачку по аккуратно разорванному и заклеенному шву. Что-то в том, чтобы спрятать слова таким образом, завернув их в пачку "Лаки Страйк", вызвало к Джону нежность. "Дорогой Гейл" было выведено сверху нетипичной черной ручкой, без всяких завитушек и украшений, и каждое слово было гораздо мельче, чем, по мнению Гейла, Джон вообще был способен написать. Но что заставило его ладони взмокнуть больше всего, так это то, что Джон использовал его имя, и в данном случае пар тут был ни при чем. Дорогой Гейл, Ты не умер. Я отказываюсь в это верить. Если бы ты погиб, я бы это почувствовал, мое сердце замерло бы и похолодело. Тем не менее я не уверен, что ты когда-нибудь прочтешь это письмо, поэтому пишу то, что хотел бы сказать и сделать перед тем, как ты отправился в форт, а я сел в поезд, уверенный, что мы оба вернемся. Я жалею, что не подарил тебе счастливую двойку еще раз перед твоим отправлением. Сейчас я оставил ее здесь для тебя. Тебе она нужна больше, чем мне. (Ты знаешь, что у меня до сих пор хранится зубочистка, которую я украл у тебя в Алжире? Я не мог ее выбросить. С тех пор она хранится у меня в кармане. Она и сейчас в моем кармане.) У меня не оставалось времени, и я не знал, как выразить это словами. Ты - единственный человек, который когда-либо заставлял меня терять дар речи. Ты - единственная причина, по которой мое сердце сбивается с ритма. Когда это случилось в первый раз, я подумал, что у меня сердечный приступ. У тебя была такая особенность - смотреть своими небесно-голубыми глазами рано утром, когда кофе еще не подействовал и ты тихо ворчал (всегда так, чтобы не слышали мужчины) о том, что тебе приходится есть яйца из порошка старше, чем яйца Бенни (я до сих пор не понимаю смысла этой фразы, но поверю тебе на слово). Солнце попадало в глаза, и ты поднимал лицо к свету, и этого было достаточно..... Вторая половина этого предложения была написана неразборчиво. Когда Гейл провел пальцем по четким строчкам, он почувствовал борозды, оставленные ручкой Джона. Я хотел поцеловать тебя перед тем, как ты ушел. Я только об этом и думал, когда ты кружился с Тефтелем, но у меня не хватило смелости занять его место. Я убеждал себя, что у меня будет время сделать это до конца войны, может быть, хотя знаю, что этого никогда не случится. Я обещал рассказать Мардж о твоем танце с Тефтелем. Возможно, я все-таки сделаю это. (Не волнуйся, я не написал ей, что ты не вернулся. В конце концов, ты все еще жив. Если я сообщу ей о твоем исчезновении, это только встревожит ее, и ты возненавидишь меня за это. Я бы тоже возненавидел себя за это). У меня нет времени на помаду. Пусть этого признания будет достаточно. Я встречусь с тобой снова, на этой или на той стороне. Твое исчезнувшее животное, Джон Гейл сложил пачку сигарет обратно и спрятал ее вместе с карточкой. Он принял душ, смывая с себя грязь и пот. Он выскреб из-под ногтей кровь и грязь. Затем он вытерся, оделся, съел то, что ему подали, и вернулся в самолет, чтобы сбросить ящики с едой вместо бомб. Их парашюты были похожи на медуз в небе над морем цветов. Он не думал об этом, за исключением тех моментов, когда задумывался. *** Они не говорили об этом. Гейл вернулся в Торп-Эбботс под управлением Джона, который давал ему разрешение на посадку. Он пожал Джону руку, потому что, когда тот попытался его обнять, Джон отшатнулся, как будто Гейл мог его ударить, и, должно быть, заметил что-то на лице Гейла, потому что он начал бормотать оправдания о том, что тот еще не успел принять душ. От Гейла действительно пахло потом, так что это было правдой, но ему было все равно. И они не говорили об этом. Пачка сигарет с каждым днем становилась все ощутимее в его кармане. Ни одно письмо не пришло к нему, сколько бы оберток от жвачки с надписью "Привет, Баки!" он ни вложил в руку Джона. (Более того, Джон стал еще более сдержанным, и хотя его слова о шоке были правдой (Гейл знал, что по ночам Джону снятся кошмары, потому что он часто просыпался от своих), он явно сдерживал себя. Он упоминал Мардж чаще, чем обычно. Он намеренно не прикасался к Гейлу, а когда Гейл попытался прикоснуться к нему, Джон не позволил ему этого сделать. Самое близкое к тому, чтобы практически произнести слова вслух, произошло, когда Джон передал ему фляжку и они наблюдали за фейерверками и бенгальскими огнями, окрашивающими мир в яркие цвета, когда база праздновала окончание войны. Гейл открыл рот, чтобы что-то сказать, вдохнул воздух, чтобы произнести слова, но Джон извинился и исчез, и никто из тех, кого Гейл спрашивал, не видел, куда он ушел. Возможно, Джон пожалел о том, что признался в желании поцеловать Гейла. Возможно, это был просто порыв, слова сорвались с него от горя, как вода с тряпки. Возможно, Джон был просто пьян. Может, он вовсе не собирался оставлять пачку, чтобы Гейл ее нашел. Но, по крайней мере, письма все еще были у Гейла. Они никогда не заменят реальность, но в темноте ночи, когда он оставался один в своей койке, он мог прижать их к губам и представить. *** После пятой ночи подряд, проведенной в ванной в маленьком домике, который они с Мардж называли своим (они еще не поженились - время еще было), Мардж опустилась рядом с ним на колени и на ее лице тонкой вуалью была написана паника. Затем Гейл написал список. Он назвал его "Вещи, к которым я не могу привыкнуть". 1. Повседневная рутина. (Или отсутствие таковой. Я не скучаю по неопределенности и ужасам, но, по крайней мере, в лагере я знал, чего от меня ждут каждый раз, когда я вставал с кровати.) 2. Кровать. (Койка в лагере была жесткой, как дерево, а койка в Торп-Эбботс - слишком тонкой, но эта кровать, которая у меня сейчас, может проглотить меня, как Ла-Манш проглатывает бомбу). 3. Зеркало. (В лагере я привык бриться на ощупь. Я привык, что знаю о своем существовании только по крикам "Эй, майор!" и взглядам моих людей. Я не уверен, что узнаю эти белые зубы. Шрамы определенно новые). 4. Шум. (Район не отличается тишиной - шум машин в любое время суток, лай собак и крики детей, - но каждый раз, когда над головой пролетает фермерский самолет, я ожидаю, что вот-вот начнут падать бомбы. Я жду криков о необходимости укрыться). 5. Безопасность. (Я храню нож под подушкой и пистолет в прикроватном ящике. Несколько раз за ночь я встаю, чтобы проверить замки. Я знаю, что Мардж это ненавидит, хотя она никогда об этом не говорила. Когда она уходит на работу в закусочную, я весь день провожу у окна, наблюдая за ее уходом и ожидая, когда она вернется. Кто-то должен ее прикрывать. Кто-то должен убедиться, что она благополучно добралась до дома). Он сложил листок, сунул его в конверт и вручил почтальону (тот поблагодарил Гейла за службу, а Гейл лишь вздрогнул и пробормотал: "Не за что, сэр", - и закрыл за собой входную дверь). Когда Мардж вернулась с работы и спросила, как прошло составление списка, он понял, что должен был поделиться им с ней, а не с Джоном. Он воспроизвел его по памяти, ответил на ее вопросы и почувствовал, что разочаровал ее, пока вынимал жаркое из духовки. Ему нравилось готовить, даже если он мог приготовить всего несколько рецептов. Кто-то должен был кормить его в детстве, следить за тем, чтобы отец не бездельничал. Поваренная книга была первой, которую Гейл сам взял в библиотеке, - его читательский билет все еще хранил тепло руки библиотекаря, выписавшей его. Сейчас еда казалась единственным, что он мог предложить Мардж. Темные круги под ее глазами становились все глубже с каждой ночью, так как Гейл прятался в ванной и ее рука успокаивающе гладила его по спине. Он стоял у окна и ждал возвращения Мардж, пока на плите варился картофель, а почтальон бросал почту в ящик и махал Гейлу рукой, продолжая идти по улице. Гейл подождал, пока тот скроется из виду, и, выйдя на улицу, стал перебирать конверты, пока не оказался в безопасном месте дома. Синие чернила на белом конверте заставили его сердце учащенно забиться. Он оставил его на полу в столовой, чтобы проверить картофель, увеличить огонь на плите и выглянуть в окно, чтобы узнать, не идет ли Мардж домой, хотя ее смена закончится только через час. Затем он вернулся в столовую и нагнулся, чтобы достать конверт, залетевший под стол. Его руки дрожали, когда он просунул большой палец под клапан, сломал печать и вытащил письмо. Прошло несколько месяцев с тех пор, как он разговаривал с Джоном, несколько месяцев с тех пор, как они попрощались на железнодорожной платформе, пожав друг другу руки: Гейл отправился домой к Мардж, а Джон вернулся в Манитовок. Они обещали написать друг другу. Но так и не смогли. Дорогой Бак, Спасибо за твой список. Я не совсем понимаю, что побудило тебя отправить его мне (ты хотел послать с ним что-то еще?), но да, мне тоже трудно привыкнуть ко многим вещам. Кто бы мог подумать, что после окончания войны я буду скучать по кислой фасоли? Я даже скучаю по коту. У меня здесь нет фермерских самолетов, но, возможно, они появятся там, куда я поеду. Помнишь, Эв говорил, что у него есть домик на границе Юты и Айдахо, возле того озера? Они с братом ездили туда на рыбалку и охоту на медведей. Так вот, он сказал, что я могу поехать туда, если захочу, и я собирался воспользоваться его предложением осенью и зимой. Я написал адрес на обратной стороне этого письма на случай, если тебе понадобится прислать мне еще какие-нибудь письма. Твое письмо пришло как раз вовремя. Я уезжаю завтра утром, так что отправлю это письмо по дороге из города. (Я держу нож под подушкой и пистолет в прикроватном ящике. Мне жаль Мардж). Баки P.S. Кстати, передай от меня привет Мардж! За исключением этого постскриптума, слова были странно сдержанными, даже чересчур правильными, как будто Джон сдерживал себя, пока писал. Первая буква каждого нового абзаца выглядела так, словно Джон медлил, обдумывая, что написать. Медленно выдыхая, Гейл перевернул бумагу и нашел адрес, проведя пальцем по следам почерка Джона. Рядом с адресом был нарисован неровный кружок с острым клювом. В речевом пузырьке было написано: "И-го-го!" Гейл поцеловал додо. Картошка убежала. *** Проблема была не в том, что Гейл нашел свою рутину, - он знал, что она ему нужна. Проблема была в том, что его рутина и рутина Мардж не совпадали. У нее была своя жизнь до его возвращения, своя жизнь во время войны, и попытки включить Гейла в эту жизнь доказывали им обоим, что он, вероятно, не соответствует ей. Она пыталась включить его в свою жизнь - он встречался с ее друзьями, навещал ее семью, заходил в закусочную в те дни, когда мог вытерпеть похлопывания по спине от людей, знавших его как пилота Мардж. Он пытался включить ее в свою жизнь, но, кроме ее приписок для Джона в конце каждого письма (обычно это была шутка в стиле "кто там", которая, по ее мнению, могла понравиться Джону, или случайный факт, который она узнала от одного из своих завсегдатаев в закусочной), для нее оставалось не так много места. Он снова начал изучать физику, подумывал о возвращении в учебу, пытался извлечь из легких осколки, остающиеся после каждого перелета через Ла-Манш, но хруст от осколков зенитных снарядов трудно описать, если только не испытать его самому. Они перестали говорить о свадьбе. Когда кто-то спрашивал, ответы были расплывчатыми: "О, мы просто ждем этого!" и "Мы просто копим деньги!". Ее родители начали писать Гейлу письма, в которых напоминали, что они не женаты, хотя и живут в одном доме. Гейл хранил эти письма, но не мог найти слов для ответа. Он даже пытался писать письма Мардж, но они превращались в слова, предназначенные Джону, когда он черкал их ручкой. Он комкал их, выбрасывал в мусорное ведро и шел гулять в библиотеку. Иногда он подумывал о том, чтобы завести собаку. Письма от Джона приходили редко, но каждое последующее становилось все более свободным и непринужденным. Гейл исследовал Медвежье озеро, рассказывал ему о шошонах, которые были первыми, кто там поселился. Он рассказывал о пионерской меховой компании, о горцах, торговавших там, об Орегонской тропе, о мормонах. Он писал о том, что хотел бы посетить это место. Это всего в пяти часах езды от Каспера. (Джон отвечал на такие письма дольше и так и не пригласил Гейла в гости). Гейл учился, писал и мечтал, чтобы все было по-другому. Странно было думать, что, когда он находился в небе или в лагере, все его мысли были только о возвращении к прежней жизни. Он мечтал о доме, тосковал по утрам, когда можно было ничего не делать. Теперь он дома. Теперь он просыпается и ему нечего делать. И все еще думает о том, что жизнь вернется в прежнее русло. Проблема лишь в том, что теперь он не знал, что это была за "прежняя жизнь". *** Джон перестал писать. Прошли недели, потом месяц, потом два, и весна согрела мир. С каждым днем, прошедшим без письма, нацарапанного синими чернилами, Гейлу казалось, что его жизнь смещается со своей оси. Это была его рутина: дождаться почтальона и выдержать несколько минут бессмысленной болтовни (или, в дни, когда у него не было на это сил, наблюдать из-за штор, пока почтальон не уйдет), затем взять письмо, вынуть его из конверта, заучить слова наизусть после многократного прочтения. Он садился за учебу, пока Мардж не было дома, а потом вставал около трех, чтобы начать готовить ужин. В дни, когда писем не было, он перечитывал старые, хранившиеся в старой обувной коробке в шкафу. Самое первое письмо настолько выцвело от времени и износа, что он надевал резиновые перчатки (те самые, которыми чистил духовку), чтобы масло с кожи не размазалось по бумаге. Но когда новые письма перестали приходить, его жизнь утратила вновь обретенную норму. Он перестал заниматься, снова стал смотреть в окна, находил себя в ванной, вздрагивая от каждого гудка старого автомобиля, грохочущего по дороге снаружи. Он ждал свиста бомб. Он ждал зенитного огня. Он избегал зеркала, даже когда проводил пальцами по своим шрамам. Была поздняя весна, когда Мардж уехала к родителям на выходные. Вернувшись, она отдала Гейлу обручальное кольцо, и он возненавидел себя за то, что почувствовал облегчение. Облегчение от того, что он больше не будет ее разочаровывать. Облегчение от того, что она может жить дальше. Облегчение от того, что ее жизнь вернется в нормальное русло, в которое он пытался возвратиться сам. Он понимал, что ни одному из них не стоит цепляться за обещания, данные до того, как они провели годы в разлуке. До того как они стали разными людьми - все еще знакомыми, но, тем не менее, чужими. Пустое место на карте. Форт без зубцов, со всех сторон обстреливаемый двенадцатью пулеметами. Он дошел бы до места назначения, но по дороге потерял бы свою цель. Они расстались друзьями - они всегда были друзьями, и это никогда не изменится, даже если их пути не совпадут. Они договорились, что свяжутся друг с другом через шесть месяцев. Им нужно было найти свою жизнь независимо друг от друга. Ей нужно было понять, что значит быть человеком, который не ждет, что мужчина вернется домой (даже когда он уже физически присутствует). Ему нужно было понять, что он не может вернуться к той жизни, которая была у него до войны. Броня, необходимая для той жизни, больше не подходила. *** Дождь прекратился как раз в тот момент, когда Гейл выехал на дорогу к домику в Гарден-Сити. Он не знал, чего ожидать после шести часов езды (это были самые ясные шесть часов с тех пор, как Джон перестал писать), но уж точно не этого милого и... деревенского уюта. Домик стоял в стороне от других домиков, в осиновой роще, как и сказал ему человек, указавший дорогу, когда он остановился заправиться. Домик находился на некотором расстоянии от озера, но достаточно близко, чтобы Гейл мог слышать, как вода плещется о берег. Джон немного описал его - одноэтажный, если не считать чердака (на него можно попасть через проем в шкафу в холле), с верандой, охватывающей весь дом, качелями на цепи, бескрайним голубым небом, большим бирюзовым озером, необъятными коричневато-серыми горами, - но все равно он оказался одновременно и меньше, и как-то больше, чем Гейл себе представлял. Гейл припарковал машину за пикапом Джона. На машине были номера Висконсина, хотя ее явно не перевозили уже много дней. Вокруг шин скопились листья, а задняя правая шина выглядела немного спущенной. Закинув сумку на плечо (коробки с заднего сиденья и багажника он решил забрать позже, когда будет уверен, что ему рады), он сунул ключи в карман и поднялся по ступенькам к входной двери. Постучав, он не получил ответа. Повернув ручку, он обнаружил, что дверь не заперта. - Черт, - выдохнул он, когда под его ногами зашуршала бумага, и медленно распахнул дверь. Конверты валялись по всему полу, как будто почтальон просто бросил их в почтовый ящик, не заботясь о том, будут ли они когда-нибудь прочитаны. Хотя почему это должно его волновать? Он не знал Джона. Гейл закрыл за собой дверь и собрал почту. Большинство писем было от него. Ни одно из них не было открыто. Найдя самое последнее, он коснулся его края большим пальцем. Дорогой Баки, Не знаю, получишь ли ты это письмо. Прошло уже больше двух месяцев с тех пор, как ты отправил свое последнее письмо (я не считал, но если тебе интересно, я посчитал, и получилось семьдесят два дня). Эв сказал, что ты все еще посылаешь ему деньги за коммунальные услуги, так что, надеюсь, ты все еще в его домике. На всякий случай я навещу тебя. Буду там в первых числах июня. Не знаю, на сколько ты разрешишь мне остаться, но, надеюсь, столько, сколько я тебе понадоблюсь. Я все объясню, когда приеду, но мы с Мардж не собираемся жениться. Сейчас мы совсем другие люди, чем те щенки до войны. Она заслуживает кого-то, кто сможет быть рядом с ней так, как я уже не могу. Она также считает, что мы с тобой нужны друг другу больше, чем что-либо другое. В последнее время я думаю, что она может быть права. Нам есть о чем поговорить, поэтому я надеюсь, что ты не стал мормоном. Это разрушит наши отношения. Увидимся через день или два. Обнимаю и целую, Бак. P.S. Мардж оставила одну из своих помад. Она не красная, но персиково-розовый цвет мне очень идет. Вот, получай поцелуй, бесплатно. - Баки? - произнес он, складывая письма на прикроватную тумбочку, оставляя отпечаток губ на помаде в безмолвном воздухе домика. Столик был простым, из светлого дерева, как и диван в гостиной, подушки которого были обтянуты узорчатой тканью, напоминающей попону для лошадей. Полки из светлого дерева были заставлены книгами и не покрыты пылью, как будто Джон все это время не забывал о домашних делах. Небольшой, но прочный обеденный стол стоял в начале короткого коридора, который заканчивался дверью, ведущей в спальню, где едва помещалась двуспальная кровать и кресло у открытого окна. Внутрь доносилось пение птиц. Солдатские ботинки Джона стояли у стены. Рубашки висели в шкафу. Брюки лежали в ящиках комода. На прикроватной тумбочке лежали пачки сигарет, блестящие зажигалки и удивительно чистая пепельница в форме утки. Ванная комната была небольшой, с ванной и душем. Стены были отделаны бревнами. На картинах были изображены пейзажи, а на фотографиях в прихожей - Эв и его брат, которые росли бок о бок: на заднем дворе, на причале, катались на велосипедах по дороге, окруженной осинами. Гейл и Джон будут жить в непосредственной близости друг от друга, но эта мысль не вызывала у него ни сожаления, ни страха. Она просто радовала его. Он знал свое место, когда во время войны у них с Джоном была всего лишь хижина размером десять на двенадцать футов в лагере для военнопленных. Эти тесные помещения, какими бы они ни были, казались ему родными. Он оставил сумку на полу у комода, а сам порылся внутри и нашел фигурку цыпленка, лицо которого напоминало лицо Джона. (На самом деле это не так, но Джон рассмеялся, когда Гейл взял ее в руки и назвал их близнецами). Развернув рубашку, в которую он завернул ее для надежности во время поездки, он сунул цыпленка под мышку и прошел на кухню. На сушилке у пустой раковины сушились тарелки и столовые приборы. Продукты в холодильнике, к его удивлению, не были просрочены. Представления о том, что он обнаружит, приехав сюда, не совпадали с реальностью. И несмотря на кипы писем от Гейла, Джон содержал дом в чистоте и порядке. Несмотря на то что он ненавидел свою работу в авиации, он всегда умел идеально заправлять постели. Похоже, ситуация не изменилась. Ветки хрустели под тяжелыми шагами. (Как ни странно, Гейл помнил характер шагов Джона, даже спустя почти год после того, как они расстались на платформе). Гейл вышел на крытое заднее крыльцо и остановился возле деревянного дивана на цепях. Его подушки тоже были отделаны узором, напоминающим попону для лошадей. В тени осин, зеленые листья которых ярко контрастировали с белой корой, шелестящей от каждого дуновения ветерка, Джон босиком вышагивал по тропинке среди деревьев, одетый лишь в маленькие плавки и вытирающий полотенцем свои черные кудри. Капли воды, повинуясь силе тяжести, стекали по его загорелой коже (сила тяжести побеждала, увлекая их вниз). Джон набрал в весе, который потерял в лагере, его шрамы поблекли и превратились в серебристые полоски на носу, бицепсах и талии. Черные кудри лежали в виде запятых на его груди, прилипая к мышцам. "Дорогой Джон", - только и успел подумать Гейл, пока Джон еще не заметил его. - "Как бы я хотел слизать эту воду с твоих плеч. Наверное, это значит, что я гей. Кто бы мог подумать? Обнимаю и целую, Гейл". Гейл попытался заговорить, но у него не слушался язык, поэтому он только кашлянул и засунул зубочистку в угол рта. Джон поднял голову, шагая медленнее. - Гейл? - произнес он, словно боясь, что глаза его обманывают. Не находя слов, ошеломленный, словно перед ним стоял голливудский киноактер, сам майор Джон С. Иган, Гейл просто поднял статуэтку цыпленка. - Это не единорог, но придется довольствоваться этим. Я назвал его Стивом. *** - Я не мог так сильно измениться, - сказал Гейл, заметив, что Джон продолжает смотреть на него. Он не отрывал взгляда на протяжении всей экскурсии по домику, и Гейл сделал вид, что видит этот интерьер впервые. (Взгляд Джона скользил по прикроватной тумбочке и горе писем, словно камень по безмятежной поверхности воды.) Он наблюдал, пока они ждали, когда закипит чайник, пока чай заваривался в керамических кружках, отмеченных временем, и пока Гейл перекусывал масляным печеньем, которое два дня назад принесли соседи. (Мужчина живет с другим мужчиной. Джон покраснел, вспоминая об этом.) И вот он снова был здесь, наблюдая, как загнанный в угол зверек, пока Гейл сидел на табурете у кухонной стойки. Между ними стояла плита с тихо кипящим чайником, постепенно теряющим тепло. Она была на удивление современной; возможно, Блейкли недавно сделали ремонт. - Нет, - наконец произнес Джон, его глаза ярко блестели. - Я просто не ожидал тебя увидеть. - Ты бы знал, что я приеду, если бы читал почту. - Гейл смахнул со стола самое последнее письмо. Оно полетело на пол. Глаза Джона снова скользнули по нему, не желая задерживаться. - Мардж знает, что ты здесь? - Да, - Гейл отпил чай. Откусил от второго печенья. - Она, конечно, передает тебе привет. - Привет, - сказал Джон. - Когда свадьба? - Никогда. - Что? - Мы с ней расстались. Все кончено. Мужа и жены больше нет, да и не было. Но итог понятен. Джон моргнул. Потом нахмурился. Затем отпил чаю и спросил: - Почему? Гейл опустил печенье в чашку. - Это просто не подходило ни ей, ни мне. Мы пытались приспособить наши жизни, но это все равно что управлять B-29 после того, как научились летать на B-17. Мы могли бы разобраться, если бы попытались, но мы просто... перестали. Пытаться, я имею в виду. Мы потеряли гармонию во время войны, а когда она закончилась, мы так и не восстановили гармонию. Синхронность. - Гейл съел размокшее печенье, давая себе время остановиться и перестать говорить бессвязно. - Мы больше не были подходящими друг для друга, хотя нам потребовалось время, чтобы понять это. Все просто. Джон снова моргнул, раз, два. - И поэтому ты пришел... сюда? - Да. - Почему? - Потому что именно здесь находишься ты, майор. Он снова моргнул, но на этот раз в сопровождении щелчка зажигалки, красной вспышки огонька сигареты, вдоха и выдоха. В воздухе закружились клубы дыма. Гейл уперся подбородком в ладонь, наблюдая, как исчезает дым. Джон посмотрел на Гейла сквозь дым. - Как долго ты собираешься здесь оставаться? - Уже надоел? - спросил Гейл, улыбаясь. Джон покраснел. Сигарета дрожала между его губами. Слова вырвались с очередным выдохом дыма. - Нет, просто... интересно. - Тогда до тех пор, пока ты можешь меня терпеть, Баки, - ответил он. Джон кивнул, стряхивая пепел прямо в раковину. Не задумываясь, он смыл его водой, как будто делал это уже столько раз, что это вошло в привычку. - Делать здесь особо нечего, но у Эва неплохая коллекция книг. Соседи, те, что пекут печенье, раз в неделю устраивают игру в бридж. Я плаваю. Готовлю по рецептам, которые ты мне прислал. Я набираю вес. Пытался построить карточный домик, но быстро наскучило. Здесь в основном тихо. Нет самолетов, распыляющих удобрения. Нет шумных машин. Тебе здесь понравится. Гейл тихо забормотал что-то одобрительное. Джон надел рубашку и брюки, прежде чем показаться в дверях комнаты, но ткань прилипла к его коже там, где вода еще не успела испариться. - Ты хорошо выглядишь, Джон. Кончик его сигареты вспыхнул так же ярко, как и раскрасневшиеся щеки Джона. *** Несмотря на то что Джон любил летать, Гейл никогда не считал его легкомысленным. И все же это было единственное слово, которым Гейл мог описать, каким беспокойным и неугомонным был Джон в течение первых трех дней его пребывания здесь. Гейл дважды спрашивал его, не лучше ли ему уехать, и каждый раз Джон качал головой, сжимал его локоть и предлагал еще раз прогуляться, чтобы показать Гейлу еще одно место, которое он открыл для себя. Зима была суровой, снег обильным, но весна пришла рано, и животные тоже - в основном черные медведи, а также олени, белоголовые орланы и иногда волки. Джон рыбачил, плавал и загорал. Он собирал дикую малину. Гейл испек малиновый пирог с коркой от "Крискос" для игры в бридж, и Джон понес его по дороге в деревянном ящике для инструментов, освобожденном от содержимого. Гейл никогда не считал Джона застенчивым, скромным или сдержанным, но он прекрасно продемонстрировал все это, когда познакомил Гейла с двумя мужчинами, живущими вместе. (По тому, как покраснели щеки Джона, Гейл понял, что это не платоническое сожительство, а по тому, как Джон смотрел на него, он хотел убедиться, что Гейл не осуждает). Неизвестно, знали ли об этом другие гости, пришедшие на игру в бридж, тем более что они находились в Юте, но если Тео и Деннис им доверяли, то и Гейл тоже. Они были не намного старше Джона - две женщины, которые познакомились, работая медсестрами в Красном Кресте, и говорили, что живут вместе, чтобы сэкономить деньги. У бабушки Аурелии был летний домик неподалеку, и Глэдис не хотела возвращаться домой, где ее родители настаивали, чтобы она вышла замуж и завела детей. Потом Гейл заметил, что рука Аурелии задержалась на бедре Глэдис чуть дольше, чем обычно. Он увидел, что Тео и Деннис наблюдают за его реакцией. Он никогда не был рядом с людьми нетрадиционной ориентации - по крайней мере, так ему казалось; раньше он об этом не задумывался. Но сейчас он подумал о том, как бы он хотел увидеть реакцию тех, кто увидит, как он прикасается к Джону. Он вспомнил, как Эв и Крэнк и глазом не моргнули, когда увидели Гейла, обнимающего Мардж за плечи. Он вспомнил, как Мардж и глазом не моргнула, когда предположила, что Джон может быть для Гейла тем же, чем когда-то была она сама, и кем могла бы быть до сих пор, если бы не война. Когда Аурелия убрала руку, ее щеки порозовели, а Глэдис посмотрела на Гейла; кончики ее ушей покраснели... Он никак не отреагировал - не улыбнулся им, не сделал вид, что не заметил, не сделал вид, что в этом нет ничего необычного. Он просто потягивал свой лимонад и слушал, как Джон рассказывает какую-то историю из подготовки в 1941 году. В какой-то момент Гейл оказался на кухне вместе с Тео, неся поднос с пустыми стаканами для лимонада, чтобы наполнить их. И пока Тео нарезал лимоны, а Гейл искал в холодильнике лоток для льда, Тео заметил: - Ты заметил, что Аурелия и Глэдис сегодня особенно нежны друг с другом? Переместив зубочистку из правого угла рта в левый, Гейл достал из маленьких формочек кубики льда и опустил по паре в каждый бокал. - Учитывая, что я вижу их впервые, не могу сказать, что это больше, чем обычно. Тео хмыкнул, смахнув со лба пепельные волосы, спрятав темные глаза за толстыми линзами очков. - У нас здесь небольшая компания, - сказал он, опуская лимонные дольки в кувшин. - Здесь тихо и спокойно, и нам это нравится. И Баки нам нравится. Дай нам время, и я уверен, что ты нам тоже понравишься. Гейл поднял голову, прижимая язык к кончику зубочистки во рту. Это подозрительно напоминало разговор с отцом Мардж, когда Гейл впервые пришел за ней на свидание. Тео мог быть достаточно взрослым, чтобы быть отцом Джона, но это был не тот разговор, который Гейл рассчитывал услышать от друзей Джона, играющих в бридж. И все же Джон мог очаровать кого угодно одной лишь улыбкой. Неудивительно, что это произошло и здесь. - И, - продолжал Тео, помешивая лимонад длинной деревянной ложкой, - Баки говорит о тебе при каждом удобном случае. Поэтому я доверился его мнению, когда он пригласил тебя сегодня вечером. Не все смогли прийти, но мы все… - Нетрадиционные, - отметил Гейл в повисшей тишине. Тео взглянул на него поверх очков. - Хм... - Я осознаю, что, вероятно, я тоже, - сказал Гейл. - Мне потребовалось время, чтобы понять это, но... Джон смеялся над чем-то, сказанным Глэдис, и Гейл не смог сдержать улыбку. Джон флиртовал с ней, потому что он флиртовал со всеми, кто двигался, но Гейл знал, что Джон не имел в виду то же самое, что он мог иметь в виду по отношению к какой-нибудь девушке, с которой познакомился в пабе в Англии. Он был уверен, что Глэдис и Аурелия тоже это понимают. - Ну что ж. - Гейл снова посмотрел на Тео, который сполоснул деревянную ложку и положил ее сушиться на полотенце рядом с раковиной. - Это Джон. Тео усмехнулся. - "Криско" годится не только для пирогов, - загадочно сказал он и направился с кувшином обратно в зал, прежде чем Гейл успел спросить, что он имел в виду. *** Гейл узнает, что Джон до сих пор страдает от кошмаров, потому что Гейл уже давно не спит из-за собственных кошмаров. Прошло уже две недели с тех пор, как он явился без приглашения, и каждую ночь он спал, не просыпаясь, до утра. Глупо было думать, что кошмары могут прекратиться только потому, что он снова оказался рядом с Джоном, ведь они существовали даже тогда, когда они находились в лагере в нескольких минутах ходьбы друг от друга. Но Гейл со скрипом спустился с мансарды (должно быть, там спали Эв и его брат, когда были детьми, учитывая, что это не совсем мансарда, а запасная спальня, где Гейл решил спать, вместо того чтобы выгнать Джона из главной спальни, хотя Джон предлагал), чтобы налить себе стакан воды на кухне и сесть на диван-качалку на заднем крыльце. Там его и нашел Джон, вытащив сигарету из пачки и захлопнув за собой дверь. Он молчал, когда садился рядом с Гейлом, молчал, когда Гейл протягивал ему наполовину наполненный стакан воды, молчал, когда выпивал ее до дна. Когда зажигалка выпала у него из руки, Гейл поднял ее и щелкнул, спрятав пламя в ладони. Глаза Джона встретились с его глазами, сигарета зажата между губами, озаряемая сверху светом луны. Гейл лишь поднял брови. Слышно дрожащее дыхание Джона, но он все равно приблизился. Он отвел глаза от Гейл только тогда, когда ему пришлось искать пламя для сигареты. Когда он отодвинулся, то коснулся щекой пальцев Гейла. Гейл закрыл зажигалку, но не отдал ее, предпочтя провести костяшками пальцев по ней, как он обычно делал это с монетами. Они молчали, пока Джон докуривал половину сигареты и затушил ее о ведро с песком, подготовленным, возможно, специально для этого. До сих пор Гейл не был уверен. Потом Джон сказал: - Они и меня оставили. На какое-то время. Гейл присвистнул и сунул в рот зубочистку, покачивая кресло своими мускулистыми бедрами. Джон поднял ноги на сиденье, опираясь локтями на колени и зажав сигарету между указательным и средним пальцами. Во дворе мерцали светлячки. Вода ласкала берег тихими волнами. Гейл окунул ноги в озеро, но плавать пока не стал. Летний сезон еще не наступил, поэтому было холодновато, особенно по ночам; по рукам бегали мурашки, но Тео сообщил ему, что скоро люди будут приходить и уходить, как приливы и отливы. - Какие они у тебя? - спросил наконец Гейл, засунув руки под мышки. Цепи слегка поскрипывали при каждом толчке назад и тихо стонали при каждом толчке вперед. - Обычно они тянутся через лес, - сказал Джон, снова стряхивая пепел с сигареты. - Там меня и нашли фрицы-полицейские, прежде чем привели в дулаг на допрос. Я... Я притворился мертвым после того, как очнулся в вагоне, и убежал, пока фрицы копали могилу для ребят, с которыми я был. Тех, кого убили. Он потер щеку рукой. Там ничего не было, но Гейл знал о фантомах. - Это произошло сегодня ночью? - спросил он. - Нет, я уже проснулся, когда услышал, что ты встал. Лестница немного скрипит. - Я починю ее завтра. Джон пожал плечами. - Не стоит торопиться. - Ты проснулся от кошмара? - У меня проблемы со сном. Доктор сказал, что это просто симптом стресса, который должен пройти, когда я отдохну от войны, но… - Он затянулся сигаретой, задержал дым в легких и выпустил его через нос. Почесав грудь, он повернул голову и посмотрел на Гейла. - А ты? - Я почти не помню, - сказал Гейл. - Обычно мне кажется, что я сплю нормально, а потом я что-то слышу - лай собаки или проезжающую машину, однажды даже Мардж встала, чтобы сходить в туалет, - и мой мозг превращает этот звук в стрельбу по окну и будит меня. Адреналин не проходит часами. - И это привело тебя в ванную? Он забыл, что рассказал об этом Джону. Письма все еще лежат на столе у входной двери, так что, должно быть, это было раньше, до того, как Джон перестал отвечать. На мгновение он не был уверен, что сможет выразить это словами, но потом посмотрел в темноту, такую кромешную, что можно было разглядеть все звезды сверху. - Там... мало места. Это самое близкое к ощущению, что я нахожусь в хижине. Это не всегда помогает, ведь из ванны дома не открывается обзор, так что иногда я чувствую себя взаперти, но… - Однажды он пытался объяснить это Мардж. Она пыталась понять. Но она никогда не была внутри B-17, никогда не летала под шквальным огнем и поэтому не могла представить себе это как следует. Она просто поняла, что это заставляет Гейла чувствовать себя крошечным. Джон, однако, только кивнул. - Если нужно, можешь воспользоваться ванной здесь. - Я думал об этом. Но потом решил попробовать что-то новое. - Новое помогает? Гейл посмотрел на Джона, который уже смотрел на него. - Думаю, да. Джон спрятал улыбку за рукой, которую поднес ко рту. Сигарета осветила кончик его носа. - Я тоже так думаю, Бак. - Мы еще не вымерли, Джон. - Это к лучшему. Утром, когда Гейл спустился по лестнице с мансарды под запах и звук шипящего на плите бекона, писем на столе у двери уже не было. Пучок полевых цветов лежал в стеклянной вазе на столе в гостиной рядом с цыпленком Стивом. Джон пел "Голубые небеса", фальшиво и неумело, и когда он заметил Гейл, его улыбка стала такой яркой, что стало больно. *** Гейл нашел первое за несколько месяцев письмо от Джона под вазой с полевыми цветами на обеденном столе. Он мог бы и не заметить его, если бы не наклонился, чтобы вдохнуть аромат цветов, как он делал каждый день с тех пор, как Джон их принес. Первый букет был в основном желтым. Этот был в основном фиолетовым, изредка с синими вкраплениями. Тут Гейл заметил письмо и схватил его так быстро, что ваза пошатнулась. Одной рукой он придерживал вазу, а другой разворачивал письмо. Дорогой Бак, Как ты выглядишь? Аурелия уже несколько раз стригла меня. У нее самые нежные пальцы, ты не находишь? Мне даже нравится запах зеленого раствора, в котором она держит расчески, хотя в других местах он меня раздражает. (Я бы женился на ней только ради массажа головы, если бы это не привело к тому, что Глэдис вызовет меня на дуэль. В общем, Тео зашел попросить помощи с крышей Денниса. Какое-то животное проломило ее прошлой ночью, и они хотят залатать дыру до того, как на этой неделе начнется буря. Приходить не нужно, но я не хотел, чтобы ты подумал, что меня похитили инопланетяне, когда ты вернешься. Баки P.S. Поскольку я знаю, что ты все равно заглянешь ко мне, как насчет ужина из остатков еды? Мне не захочется готовить после того, как я слезу с крыши, а у тебя не будет времени, если ты придешь сюда, и мы не успеем доесть мясной рулет. P.P.S. Я положил несколько бутылок пива в холодильник. Они должны быть холодными, так что захвати их, когда будешь уходить, хорошо? Шмяк шмяк шмяк шмяк! P.P.P.S. Ты случайно не захватил помаду Мардж? Я искал ее среди твоих вещей наверху (я знаю, ты не будешь против), но не нашел. P.P.P.P.S. Почему у тебя под кроватью стоит банка "Криско"? P.P.P.P.P.S. Сколько постскриптумов - это слишком много? P.P.P.P.P.P.S. Если это додо проломил их крышу, я обещаю держать его в клетке до твоего прихода. Улыбка на лице Гейла становилась все шире с каждым разом, как только он перечитывал письмо. Он перечитал его три раза, после чего сложил и засунул в нагрудный карман своей трикотажной рубашки. Найдя в холодильнике пиво, он тут же вышел из дома. Небо было красивым и голубым, усыпанным пушистыми белыми облаками. Возможно, через пару дней ожидается гроза, но сейчас ее не было заметно. Как обычно, Гейл услышал Джона раньше, чем увидел его: он говорил громко, потому что Деннис стоял на земле с глухим ухом. Тео был отвернут спиной к гравийной дорожке, по которой шел Гейл, держа что-то на крыше, пока Джон орудовал молотком. Домик Тео и Денниса был не намного больше, чем у Эва, но, несомненно, старее. Дерево было темнее, чем окружающие его осины, а все окна украшали цветочные ящики. Кормушку для птиц во дворе оккупировали сойки. В следующий раз, когда они с Джоном пойдут за продуктами, Гейл, возможно, заглянет в хозяйственный магазин и подберет себе такую же. Он не думал, что Эв будет против. Когда он приблизился к Деннису, Гейл стал топать громче, нарочито скрипя по гравию под сапогами. Деннис оглянулся через плечо, поднял брови и улыбнулся, когда Гейл протянул ему пиво. Несмотря на конец июня, температура держалась около шестидесяти градусов. Гейл не жаловался. Ему всегда нравилась такая погода, как будто осень наступила раньше времени. (По крайней мере, когда ему не приходилось терпеть ее в шталаге). - Баки опять рассказывает истории? - спросил Гейл у Денниса, поскольку Джон его еще не заметил. - Он напоминает нам, как забрался на флагшток, чтобы сорвать нацистский флаг в шталаге, - ответил Деннис. Гейл фыркнул. Это была любимая история Джона. Он рассказывал ее всем, кто был готов слушать, даже если они ее уже слышали. - Опять эта история, да? - Ну, - Деннис отпил пива. - Тео потребовал, чтобы мы поменялись местами после того, как Баки чуть не упал с крыши. - Звучит ожидаемо. - Гейл посмотрел на запотевшие бутылки пива в своих руках. Чтобы споить Джона, потребуется не одна бутылка, а гораздо больше (хотя он напивался все реже), но осторожность не помешает. - Думаю, лучше оставить их на потом, когда он закончит. - Это было бы правильно. - Вот он! Крик привлек внимание Гейла к крыше. Джон стоял на коленях напротив Тео с поднятыми руками, словно он только что выскочил из торта. В одной руке он держал молоток, а в другой - связку гвоздей. Тео посмотрел через плечо на Гейла, а когда тот махнул рукой, Тео только хмыкнул. Несмотря на их первый разговор на кухне за лимонадом, Гейл с тех пор узнал, что Деннис был более разговорчивым из этой пары (что не слишком помогало, учитывая, что Деннис почти не говорил). Гейл также узнал, что у Денниса была привычка давать приют беспризорным. Когда Эв был ребенком, они с братом часто утомляли Денниса болтовней, по крайней мере до тех пор, пока не появлялся Тео, чтобы загнать их домой на ужин. Деннис просто усаживал их за стол с миской горошка с чили и слушал, как они щебечут. - Это мне? - крикнул Джон. - Если ты будешь вести себя хорошо, - ответил Гейл. - Эй, я всегда веду себя хорошо! - Это говорит парень, который чуть не упал с крыши. - Деннис! - возмущенно воскликнул Джон. - Ты обещал, что никому не расскажешь! Деннис пожал плечами. - Он не просто кто-то. Гейл фыркнул. Джон рассмеялся. Тео пришлось схватить его за рубашку, чтобы он не упал. Гейл чувствовал себя таким влюбленным, что это казалось ему глупым. *** Джон уговорил Гейла пойти с ним в бар после их последнего похода за продуктами. Гейл не мог найти причин для отказа - у них не было замороженной еды, и он уже не в первый раз сопровождал Джона в бар. Обычно он предпочитал ходить с ним, чтобы следить за окружением и быть уверенным, что никто не оскорбится дружескими прикосновениями Джона. К тому же они ехали на машине Гейла, поскольку у Джона все еще была спущена шина, и никто из них не удосужился ее поменять. Гейл, по крайней мере, убедил его поставить пикап на домкрат. Ни для кого не стало сюрпризом, что Джон завел друзей среди завсегдатаев, которые жаловались, что не видели его месяцами. Гейл заказал имбирное пиво, а когда завсегдатаи выразили желание пошутить по поводу того, что мужчина может не любить пить, он лишь поднял брови и сделал глоток. Они отвернулись, а Гейл откинулся на стуле и стал наблюдать за тем, как протекает вечер. Бар был небольшой - на вывеске снаружи значилось, что это салон, что очень позабавило Джона, на что Гейл напомнил ему, что он вырос в Вайоминге, где каждый бар назывался салоном - стены из темного дерева, красные стены, покрытые винилом, черные барные стулья, скрипящие при вращении. Несколько девушек бросили на Джона долгие взгляды, а одна даже сказала: "Привет, Джон", но Джон был только вежлив. Гейл не прочь был бы похвастаться, что сегодня вечером Джон пойдет домой только с ним, но он не мог себе представить, что это будет воспринято хорошо. Это была не их маленькая компания на Медвежьем озере. Джон представил своих друзей, но их имена влетели в одно ухо и вылетели из другого. Гейл не собирался заводить с ними дружбу - у него уже были друзья, а новые ему были не нужны, к тому же эти люди казались ему не более чем компанией для веселой ночной тусовки, о которой утром можно будет пожалеть, так что он оставил попытки запомнить их имена. И это было к лучшему. В одну секунду Гейл вышел из помещения, чтобы сходить в туалет, а в следующую обнаружил, что пара ковбоев вышвыривает на улицу друзей Джона. Джон, напротив, сидел на барном стуле в окружении девушек. Он прижимал стакан со льдом к левому глазу и носовой платок к носу и, несмотря на кровь, кокетничал, легко и ярко улыбаясь. - Меня не было всего три чертовых минуты, Баки, - шипел Гейл, протискиваясь мимо девушек. - Что, черт возьми, случилось? Джон усмехнулся. - Ничего такого, с чем бы я не справился. Гейл посмотрел на ковбоев, которые стояли у двери, словно пытаясь кого-то не пустить. Или, может быть, не выпустить Джона. Затем он посмотрел на бармена, который подметал осколки от разбитого стакана. И наконец, он посмотрел на девушек. Та, что знала имя Джона, наблюдала за ними, покусывая ноготь и щуря уголки глаз. - Он просто сказал одну глупость, - произнес Джон, возвращая взгляд Гейла на себя. Джон покачивался на стуле, но от чего именно - от удара или от выпитого виски - у него появился синяк под глазом, Гейл сказать не мог. Скорее всего, и то и другое. - По поводу чего? - Неважно. - Джон поднялся на ноги, и Гейл схватил его за локоть, чтобы поддержать. - Я все уладил. - Джон… - Я все уладил, Гейл. - На мгновение он протрезвел, и Гейл закрыл рот и посмотрел на бармена, жестом показывая, что хочет получить счет. Бармен молча пробормотал: - Не беспокойтесь об этом. Гейл не знал, что и думать об этом, но просто кивнул и направил Джона к выходу. Ковбои расступились. Тот, что в черной шляпе, наклонился к уху Гейла и сказал: - Они заслужили это, что бы это ни было. Мы все здесь любим Баки. - Джентльмены, - сказал Гейл и вывел Джона за дверь. Всю дорогу до домика Джон хранил мрачное молчание, прижимая к глазам стакан, даже когда лед растаял. Он продолжал громко и демонстративно сопеть, хотя кровь из носа уже не шла. Когда они подъехали к дому, Джон попытался настоять на том, чтобы помочь Гейлу занести продукты, но Гейл возразил: "Они не исчезнут", - и усадил его на закрытую крышку унитаза, а сам пошел за аптечкой, которая находилась под кухонной раковиной. - Перестань трогать, - резко сказал Гейл, когда вернулся и увидел, как Джон рассматривает себя в зеркале, тыча пальцем в переносицу. - Больно. - Без шуток, Шерлок. - Гейл отдернул руку Джона от его лица. Джон обиженно смотрел на него, пока Гейл смачивал тряпку и поднимал его подбородок, направляя лицо к свету голой лампочки над зеркалом. Осторожно вытирая засохшую кровь, он снова задался вопросом: кто делал это для Джона, когда тот был в лагере? - Извини, - сказал Гейл, когда Джон зашипел, и его дыхание с запахом виски вырвалось наружу, когда Гейл осмотрел его нос. - Не думаю, что он сломан. Тебе повезло, майор. Твоя красота осталась в целости и сохранности. Джон покраснел до кончиков ушей и отвел взгляд. Когда Гейл снова поднял его подбородок, Джон закрыл глаза. Это было к лучшему, так как позволило Гейлу очистить порез над бровью. Он предпочитал не думать о том, почему Джон не хочет на него смотреть, тем более что подозревал, что могли сказать те люди, чтобы Джон их ударил. В конце концов, они были его друзьями. - Они кое-что сказали о тебе, - произнес Джон, пока Гейл смачивал ватный шарик антисептиком. - Сказали что? - пробормотал Гейл. - О том, что ты не пьешь. - Ну, я не пью. - Сказали, что в этом есть смысл, учитывая, что у тебя такие... э-э... изящные бедра. Гейл замер, прижимая ватный шарик к порезу над бровью Джона, и посмотрел вниз на свои бедра. Он всегда был худым. И это никогда не вызывало у него чувства стыда. - Полагаю, это можно обозначить одним словом. Не понимаю, почему это должно заставить тебя ударить их. - Бак, они имели в виду… - Джон вздохнул. - Это было сказано как оскорбление. - Меня называли хуже, чем непьющий человек с изящными бедрами. - Включая то, что ты... гомик? Гейл замер. Когда Джон посмотрел на него, Гейл с тревогой заметил, что его зрачки слишком расширены для такого яркого света. Нахмурившись, он выбросил ватный шарик в мусорное ведро и достал из аптечки маленький фонарик. - Следи за светом, - сказал Гейл. - Нам нужно убедиться, что у тебя нет сотрясения мозга. Джон не следовал за светом. - Это потому, что я знаю, что это значит? - Нет, потому что твои зрачки... Джон, просто… - Тебя никогда так не называли? - Джон сказал это голосом, который становился все более ломким, поскольку он изо всех сил старался не показывать эмоций. - Меня так называли, но тогда рядом не было никого, кто мог бы меня защитить. - Джон. - Гейл выключил фонарь. Он хотел поговорить об этом, когда Джон будет трезв, когда от каждого его вздоха не будет пахнуть виски. Это вызывало слишком много воспоминаний о ночах, когда он был слишком мал, чтобы оставаться дома одному, и о многих утрах, когда он находил своего отца сгорбленным на пороге. (Ему везло, если отец находился в доме, тогда соседи его не видели). - Это, должно беспокоить тебя, - сказал Джон, прежде чем Гейл успел собраться с мыслями. - Ну, меня это не беспокоит. - Но… - Джон. - Гейл прикрыл рот рукой. Джон уставился на него широко раскрытыми глазами. - Я гомик. И это не потому, что я не пью. И не потому, что у меня изящные бедра. Это не то, чего я стыжусь. Мардж точно не считала, что я должен стыдиться. - Брови Джона взлетели вверх. - Да, Мардж так думает. Или, думаю, догадывается. Она знает меня с детства, Баки. И, кстати, мне и девушки нравятся, если ты хотел знать. - Гейл тихонько рассмеялся, когда Джон моргнул. Он убрал руку и погладил Джона по щеке, после чего опустил ее. - Но, знаешь, ты же не думаешь, что Тео и Деннису нужно стыдиться того, что они геи? Или Аурелии и Глэдис? Почему тогда я должен стыдиться, если они не стыдятся? Когда Джон ничего не ответил, Гейл снова включил фонарик и поднял его. На этот раз Джон последовал за светом, и хотя Гейл не был экспертом, он не думал, что у Джона сотрясение мозга. Тем не менее он осторожно взял его за голову. - И кстати, - произнес Гейл, снова складывая аптечку, а Джон все еще не произнес ни слова, - это не должно было быть использовано против тебя. Джон глубоко вздохнул, его рука нашла бедро Гейла. Гейл опустил взгляд на пальцы Джона, вцепившиеся в петлю его ремня, затем поднял голову и посмотрел ему в лицо. Он знал, чего хочет Джон. То же самое он хотел и сам, причем гораздо дольше, чем готов был признать. Но он не хотел этого, когда от Джона несло виски. Он не хотел этого, если Джон ничего не сможет вспомнить. Он не хотел этого, когда Джон все еще приходил в себя после драки. - Джон, нет, - мягко сказал Гейл и коснулся тыльной стороной ладони Джона на своем бедре. - Не... не так. Джон резко отдернул руку, словно обжегся. Заикаясь, он поднялся на ноги, избегая взгляда Гейла и отдергивая руку, когда тот пытался до него дотронуться. Когда Гейл вышел из ванной, дверь в спальню Джона была уже закрыта. - Джон, - позвал он, но слова застряли у него в горле, как сухие яйца. *** Гейл писал Джону письма, но не знал, читает ли он их, когда подсовывал их под дверь его комнаты. В течение пяти дней Гейл понимал, что Джон все еще находится в доме, только по тому, что продукты в холодильнике исчезали, но Гейл так и не видел его. Дорогой Баки, Вчера вечером я закончил читать "Парни и куклы". Какой вопрос ты хотел задать мне об этой книге? Обнимаю и целую, Бак Дорогой Баки, Я нашел ту пластинку, которую ты искал, когда ездил сегодня утром в Логан за кормушкой для птиц, которую мы заказали. Она лежит на обеденном столе. (Пластинка, а не кормушка. Кормушка во дворе). XOXO, Бак P.S. Что ты думаешь об этом оттенке красного? Дорогой Баки, Почему ты не сказал мне, что вода в ванной не выключается? Я вызвал мастера, так что если услышишь шум, не волнуйся - это не грабители. Бак Дорогой Баки, Как ты думаешь, Блейкли возненавидит меня, если я перекрашу чердак в другой оттенок оранжевого? Или, может быть, в приятный зеленый? Или в синий? Мне нравится синий. (Тебе придется пойти со мной, чтобы выбрать краску. Я хочу найти голубой, который будет сочетаться с твоими глазами. Я никогда раньше не видел такого цвета, но мы справимся). Бак На шестой день было уже далеко за полночь, с тех пор как Джон буквально отгородился от него, когда Гейл внезапно очнулся от толчка. Сердце бешено колотилось, он стиснул пальцами простыни, вдыхая прохладный воздух, проникающий через открытые окна мансарды, и ждал. Снизу раздался стук, затем приглушенное ругательство, и Гейл медленно выдохнул, слушая, как Джон, спотыкаясь, пересекает комнату. Послышался звон стекла, плеск воды, затем шаги, ведущие обратно в спальню. Гейл затаил дыхание, слушая, как скрипят пружины в матрасе, когда Джон снова лег на него. Он услышал щелчок, щелчок, щелчок, щелчок - зажигалка не хотела зажигаться, потом еще одно ругательство и тихий стук. Затем наступила тишина, но напряженная. Это напомнило ему первые ночи, проведенные Джоном в хижине Гейла в лагере, когда Гейл мог убедиться, что Джон спит, просто наблюдая за тем, как вздымается и опускается его грудь. Он устал, сердце не переставало колотиться, в ушах все еще звучал треск хлопка, и он чертовски скучал по Джону, поэтому он откинул простыни, спустился по лестнице и молча пошел по коридору к двери. Она была приоткрыта. - Извини, - сказал Джон, прежде чем Гейл успел заговорить. - Я подумал, что мог разбудить тебя. Из-за хлопка и всего остального. Это развязало узел в груди Гейла, тот самый, который не давал ему дышать каждую минуту с того злополучного момента в ванной. Он протянул руку к двери и медленно толкнул ее, но застыл на пороге. На полу под окном валялась брошенная зажигалка. Ветер шевелил занавески, проливая на паркет лунный свет. Джон лежал на спине, уставившись в потолок. Он постукивал неприкуренной сигаретой по губам. - Не спится? - спросил Гейл. - Слишком занят беготней по этому проклятому лесу. - Можно я… - Гейл замолчал, слова застряли у него на языке. После того разговора в ванной он уже не знал, как к нему подступиться. - Хочешь компанию? Безразличное пожатие плечами. Гейл шагнул внутрь, и, когда Джон не двинулся с места, не прекратил крутить сигарету на губах, Гейл преодолел три шага до кровати и осторожно присел на край. Раздался протяжный скрип пружин. Он нахмурился. Джон фыркнул. Он был без рубашки, в одних трусах, и Гейл не мог не восхититься широтой его груди и плеч. Его кожа в лунном свете напоминала молочное серебро. Гейл подумал, не будет ли она такой же на вкус, как капли воды. Джон вдохнул и отвернулся, и Гейл перевел взгляд на тумбочку. Она все еще была завалена пачками сигарет и зажигалками, пепельница все еще была в виде утки. Но теперь на ней лежали письма, которые Гейл подсунул под дверь, каждое из них было открыто. - Красный - хороший цвет, - сказал Джон. Гейл заметил, что Джон уже смотрит на него, положив руку на лоб. Между указательным и средним пальцами торчала сигарета. - Надеялся, что тебе понравится, - сказал Гейл. - Женщина за прилавком попросила меня описать, как выглядит моя девушка, чтобы она могла подобрать нужный оттенок. Я сказал, что это подарок, понимаешь? - Так она блондинка? - спросил Джон. - Карие глаза? - Нет, - ответил он, его язык прилип к нёбу. Он заставил себя сглотнуть, кулаки разжались. Одеяло Джона оказалось мягче, чем он ожидал. - Черные волосы. Голубые глаза. Веснушки. Усы. По губам Джона расползлась улыбка, медленно формирующаяся, но яркая в конце. - Ты не сказал ей, что у нее есть усы. - Может, и нет, - пожал плечами Гейл, зацепив свободную нитку на одеяле. - Но все остальное - правда. Джон фыркнул, его взгляд переместился на окно. Но улыбка осталась. Он переместился на кровати, расположив ноги ровно и согнув колени. Гейл осторожно оперся на его бедро, а когда Джон обнял его, позволил себе опуститься на него. Он положил голову на колени Джона, прислушиваясь к его дыханию, к ветру, к озеру вдалеке. Шторм оказался не таким сильным, как все опасались, но воды в озере было много. Несмотря на холод, Гейлу захотелось искупаться. - Я мог бы написать тебе письмо, - сказал Гейл. - Ты уже это сделал. - Я имею в виду прямо сейчас. - Он повернул голову и посмотрел на Джона. - Без бумаги. Джон пожал плечами. - Это свободная страна. - Дорогой Баки, - сказал он. - Не теряйся, майор. Миру нужен единорог, и мне тоже. Джон насмешливо прищурился своим все еще вздернутым носом, не моргая в течение долгой, долгой минуты. Затем он произнес хриплым голосом: - Кряк. Гейл улыбнулся. - Обнимаю и целую, Бак. - Короткое письмо. - P.S. На всякий случай, я говорю "не вот так", а не "никогда". У Джона перехватило дыхание. Он не смотрел на Гейла. - P.P.S. Помнишь, как я рос с пьющим отцом? Я слишком часто ощущал запах виски в его дыхании, чтобы почувствовать его в твоем. Рука Джона сжимается и разжимается, ладонь по-прежнему лежит на лбу. - P.P.P.P.S. У меня трясутся руки. Я мог бы перечеркнуть то, что только что написал, но… - Нет, ты не… - Я здесь, потому что ты здесь, помнишь? Я здесь, потому что хочу быть там, где ты. Джон наконец поднял на него глаза и улыбнулся, как-то тоскливо. - P.P.P.P.P.S. Дурачок. - Оскорбления, Гейл? Правда? - P.P.P.P.P.P.S. Эти приписки выходят из-под контроля. Кажется, я где-то потерял какое-то из них. Джон отбросил сигарету и потянул Гейла на кровать, обхватив его руками, как это было, когда они спали на одной койке в шталаге. Гейл не чувствовал особой усталости, адреналин все еще бурлил в его жилах, но он был рад послужить подушкой для Джона, если тот захочет. Бежать по лесу с Гейлом в руках было бы трудно. - P.P.P.P.P.P.P.S. Я хочу малиновый джем. Если ты хочешь пойти завтра со мной собирать ягоды, я постараюсь его приготовить. Джон прижался носом к затылку Гейл. - Ты использовал слишком много "p.s.". - Значит, прогулка за ягодами отменяется? - Пользуйся пальцами, чтобы следить, Бак. Вот, смотри, я покажу тебе - раз, два, три, ч-грррр. Гейл! Разве мама никогда не учила тебя не кусать старших? Клянусь, ты и твоя гребаная мания брать в рот, Господи Иисусе. Я буду держать свои пальцы при себе. *** Снова пошел дождь, который не прекращался уже два дня, но они все равно отправились собирать ягоды. Деннис дал Гейлу советы по приготовлению джема (тем же сухим тоном, каким он объяснял, для чего еще можно использовать "Криско") и поделился всеми лишними банками с джемом, которые были у него на кухне, а Гейл и Джон провели дни, липкие от малины и сахара. Когда солнце наконец пробилось сквозь тучи, Джон потащил Гейла к озеру и столкнул его в воду, как только тот оказался в одних штанах. Гейл кричал, падая, и задыхался, пока выбирался на берег, а когда бросился на Джона, тот опередил его и бросился прямо ему навстречу. В результате всплеска Гейла отбросило на пирс. Он рассмеялся. Вода была холодной, как и ожидалось, но освежающей, приятной и сияющей. Очевидно, не только они разделяли это мнение: люди толпились на каждом пляже, куда бы Гейл ни взглянул. По крайней мере, на этом пирсе они были предоставлены сами себе. Аурелия и Глэдис остановились, чтобы поздороваться, пока Гейл лежал на спине, а Джон плескался в воде. Джон, сложив руки на пирсе у коленей Гейла, перебирал ногами, чтобы его тело было на поверхности воды. Возможно, это была какая-то тактика, чтобы избавиться от беспокойства после почти недели, проведенной в постели, а затем еще одной недели работы у горячей плиты. После того как Глэдис и Аурелия попрощались, Гейл засунул зубочистку обратно в рот и, скрестив руки под головой, закрыл глаза от солнечного света. Он чувствовал на себе взгляд Джона и был счастлив, что его рассматривают, довольный тем, что Джон обратил на него внимание. Это было приятно, даже если Джон еще не был готов к следующему шагу, о котором упомянул Деннис. Гейл был счастлив ждать. (Он делал заметки и изучал их так же внимательно, как инструкции по полету. Подготовка не повредит. В конце концов, Джон, очевидно, не раз бывал в тех местах, но единственным человеком, с которым Гейл занимался сексом, была Мардж, а в нее он входил всего два раза. Он не настолько наивен, чтобы не знать, что ее тело и тело Джона одинаковы, за исключением некоторых отличий). Птицы пели, взлетая вверх по волнам. Дети смеялись. Лаяли собаки. В кои-то веки Гейл не обращал внимания на посторонние шумы. - Бак, - сказал Джон. - Баки, - ответил Гейл. - Вдохни. - Я счастлив на своем месте, спасибо за заботу. - Я сказал, - руки сжали колени Гейла, - вдохни. Гейл вдохнул. Мир застыл, когда он погрузился под воду. Пальцы Джона сжали его плечи, и он открыл глаза. Лицо Джона размыто, но не настолько, чтобы Гейл не мог разглядеть его ухмылку, сверкающие белые зубы на фоне вьющихся черных волос, развевающихся под водой. Ловкие пальцы вытащили зубочистку из уголка рта Гейла и водрузили ее за ухом Джона. Его рот нашел его, губы принесли ощущение тепла в холоде воды озера. Гейл рассмеялся - или попытался, не наглотавшись воды, - прижал руку к щеке Джона и ответил на поцелуй, их носы столкнулись. Под водой два лишних дюйма роста, которыми хвастался Джон, не имели значения, поэтому Гейл обхватил рукой один из столбов пирса, уходящего в озеро, чтобы не уплыть. Рука Джона переместилась на затылок Гейла, и его губы скользнули по его губам в неуклюжем порыве, который не должен был быть таким пьянящим, как он есть. (Легкое движение языка заставило сердце Гейла заколотиться в груди, он придвинулся ближе, и их груди столкнулись, ощущая скользкое трение кожи, что заставило Гейла напрячься. Он всплыл на поверхность и закашлялся, едва не ударившись о дно пирса. Джон присоединился к нему со смехом, который он не пытался скрыть, поглаживая спину Гейла в знак сочувствия - это определенно не помощь, удар был достаточно сильным, чтобы сотрясти кости Гейла, - и где-то между кашлем и вздохами Гейл тоже засмеялся. Их пирс находился вдали от толпы, и они прятались в тени, которую он отбрасывал, но Гейл все равно не решился на большее, чем уткнуться лбом в грудь Джона. Пальцы Джона зарылись в волосы Гейла - только их секрет. Приписка к письму. - Это самое большее, что мы можем сделать из поцелуев на публике. Гейл фыркнул. - Ты не мог подождать, пока мы окажемся за закрытыми дверями? - Конечно, я мог бы. Просто я не хотел. Гейл поднял на него глаза, голубые, как небо. Их ноги плескались и двигались под водой, пальцы ног щекотали лодыжки - Гейл играл в эту игру впервые. Он чувствовал, как от Джона исходит тепло, как от железной плиты в шталаге во время войны. Джон улыбнулся, как будто знал, о чем думает Гейл, или, по крайней мере, мог догадаться, или просто потому, что хотел этого, а причина не была важна. (Причина - Гейл. Это осознание пришло во время одного из ударов Джона по спине). - Вдохни, Джон, - сказал Гейл. *** Гейл захлопнул дверь, притянув Джона к себе, и наконец - черт возьми, наконец - коснулся губами его кожи. На вкус она была соленой, свежей, с привкусом солнцезащитного крема, который Гейл настоятельно рекомендовал ему нанести, и этого было достаточно, чтобы у Гейла подкосились ноги. Он оперся одной рукой на дверь, а другой сжал бедро Джона. Джон рассмеялся, потому что, конечно же, рассмеялся, и его пальцы снова зарылись в волосы Гейла. Его ногти царапали кожу головы, вызывая мурашки. - Когда я впервые увидел тебя после приезда сюда, - сказал Гейл, целуя плечо Джона, потом шею, потом жилку. Он прижался носом к этому месту, вдыхая запах чистого пота и крема от загара, и не смог удержаться от улыбки, когда Джон вздрогнул. - Это было единственное, чего я хотел. - Правда? - Джон усмехнулся; его пульс участился под губами Гейла. - Мм. Впервые я назвал себя странным, когда увидел тебя, идущего по тропинке. Понял, что натурал бы этого не хотел. - Гейл провел зубами по шее Джона, довольный тем, что тот вздрогнул и подался бедрами вперед, навстречу Гейлу. Они все еще были в нижнем белье, одежда лежала на крыльце, кожа нагрелась от солнца, когда они поспешили вернуться в свой домик, когда желание пересилило осмотрительность. - Я много думал об этом во время войны, - сказал Джон, откидывая голову назад, чтобы Гейл мог делать с его шеей все, что захочет. Он не предостерегал Гейла, чтобы тот не оставлял следов, но Гейл и не нуждался в предостережениях. Он просто ставил метки там, где никто не мог их увидеть. - Накрасить губы помадой и размазать ее по твоим плечам, бедрам и ногам своими губами. - Я целовал отпечатки губ, - прошептал Гейл в углубление под ухом Джона. - В Алжире помада была еще влажной. Джон застонал, напряг руку в волосах Гейла и притянул его к себе. Поцелуи, которыми они обменялись на озере, были целомудренными, вода служила барьером, но все же не могла исключить любой риск. Здесь, за закрытыми дверями, Гейл наконец-то мог просунуть язык в рот Джона и попробовать его на вкус. Возможно, именно так и ощущался пылающий огонь. Гейл опустил локти на дверь, обхватывая голову Джона предплечьями, а челюсть Джона двигалась вместе с бедрами, и его нарастающее возбуждение заставляло тереться о член Гейла. Не стесняясь, Гейл позволил Джону взять на себя его вес. Его правая нога оказалась между ног Джона, их члены были на одном уровне, и он медленно опустил руку, чтобы погладить кончиками пальцев талию Джона. Джон издал звук, похожий на одобрение, прикусив зубами нижнюю губу Гейла, и Гейл просунул руку внутрь, крепко обхватив ягодицы Джона и оторвав его бедра от двери, чтобы прижаться к ним. - Гейл, - выдохнул Джон, обхватывая руками его плечи и запрокидывая голову назад. - Черт возьми, сделай это еще раз. Гейл подчинился и провел губами по шее Джона к его груди, облизывая и покусывая все, до чего мог дотянуться, а Джон двигался в такт ему, впиваясь пальцами в плечи Гейла. Гейл провел свободной ладонью по спине Джона, подставляя его к своим губам, и обхватил ртом один из его сосков, интенсивно посасывая. Тело Джона выгнулось дугой, одно колено зацепилось за бедро Гейла, и теперь от двери и самого Гейла зависело, чтобы Джон не упал. Гейл рассмеялся, чувствуя себя беспомощным, и провел языком по соску Джона, пока тот не затвердел. Он прикусил другой. - Черт! - Джон оттолкнулся от двери и повалил Гейла на пол. Его рука крепко держала голову Гейла, защищая ее от столкновения с деревянным полом. Гейл и раньше приковывал к себе безраздельное внимание Джона - когда не мог выполнить маневр на бомбардировщике; когда Джон был пьян и приставал к Гейлу с вопросами, наслаждаясь длинными ответами; когда они лежали вместе на койке в лагере и писали друг другу письма на спине - но никогда так. Но не тогда, когда Джон схватил запястья Гейла одной рукой, переплетая их вместе, и прижал к полу над его головой. Не тогда, когда тело Джона прижималось к его телу, а его член скользил по члену Гейла сквозь влажную ткань их нижнего белья. Не тогда, когда Гейл мог только произносить имя Джона, набирая воздух в легкие, которым было слишком тесно. Потребовалось мгновение, чтобы Гейл понял, что говорит Джон, рассыпая слова влажными губами и острыми зубами по груди Гейла: - Можно я... хочу тебя в рот... черт, Гейл, какой ты на вкус - хочу, чтобы тебе было так чертовски хорошо... - Да, - ответил Гейл, освобождаясь от хватки Джона на своих запястьях, и Джон отпустил его, прижав свою руку к полу возле головы Гейла. - Да, дай мне только... Стягивая с бедер трусы, Джон издал стон, не похожий ни на один из тех, что Гейл слышал раньше: он поднимался из глубины, голод и желание наконец-то вырвались наружу. Джон стянул с Гейла нижнее белье, обхватил ладонями его бедра и прижался носом к основанию его члена. Мардж и раньше делала это для Гейла, но если бы ему нужно было описать ее действия одним словом, то это было бы «вежливость». Она делала это не потому, что ей это нравилось (Гейл всегда заботился в первую очередь о ней), а потому, что это приносило ему удовольствие. По сравнению с ней Джон был все равно что голодный. Он прижался открытым ртом к яйцам Гейл, провел горячим языком по ним, вверх по стволу до самой головки, где лизнул щель. Ноги Гейла уперлись в деревянный пол, пальцы цеплялись за что-то, но нашли только маленький коврик у раковины. Он все равно сжал его кулаками, пока Джон пускал слюну на член Гейла и размазывал ее рукой от головки до основания. Джон последовал за своим кулаком, поглощая Гейла так, словно это была его последняя еда. Гейл знал, что он не так опытен, как Джон, хотя и не был совсем зеленым, но ничто не могло подготовить его к глубокому голоду Джона. - Я не... - Гейл замолчал, тяжело дыша, когда Джон снова провел языком по головке члена Гейла. - Я не продержусь. Джон покачал головой. Его горячее дыхание обволакивало член Гейла при каждом ленивом движении руки. - Это ведь не последний раз, правда? - Черт. - Гейл оторвал одну руку с истерзанного коврика и погладил Джона по щеке, наслаждаясь шероховатостью щетины. - Боже, неужели ты не понимаешь, Джон? Я твой. Это лучшее, что когда-либо случалось со мной. Джон издал звук, похожий на смесь рыдания и смеха, и хрипло сказал: - Тогда кончи мне в рот, - и снова заглотил Гейла. Гейл не посмел ослушаться. Не успел он перевести дух, как уже тянул Джона за руки, приподнимая его, чтобы поцеловать, слизывая с его рта вкус собственного семени. Свободной рукой он стянул с Джона трусы и уселся на его член, используя для смазки его предэякулят. Джон уже давно истекал спермой, поэтому ему было легче входить в него, и он позволил Гейлу задавать ритм, пока его движения не стали неуклюжими, а каждый толчок резким. Затем он оттолкнул руку Гейла, обхватил его за талию и резко кончил, заливая грудь Гейла белой спермой. Гейл поймал падающего Джона, подложив одну руку ему под голову, и они лежали бок о бок, переводя дыхание. Гейл повернул голову одновременно с Джоном, и когда их глаза встретились, Гейл не смог удержаться от смеха. - Этого давно следовало ожидать, - сказал Джон. - Не совсем. Джон фыркнул, потом рассмеялся, а затем прижался к Гейлу и поцеловал его с невероятной силой. *** - Как думаешь, джем готов к дегустации? - спросил Джон, сидя на полу и положив одну ногу на обе ноги Гейла. Гейл был такой же голый, как и в день своего рождения, и Джон сбросил с себя трусы, когда встал, чтобы взять полотенце и вытереть семя с груди Гейла, пока оно не высохло. - Я очень на это надеюсь, - ответил Гейл, прищурив глаза от солнечного света, заливавшего кухню. - Я обещал принести пару банок для завтрашней встречи. Щелчок зажигалки свидетельствовал о том, что Джон каким-то образом нашел сигарету. Гейл повернул голову и стал наблюдать, как мужчина вдыхает и выдыхает дым. Джон, возможно, почувствовал взгляд Гейла, потому что повернул голову, чтобы посмотреть на него. Через мгновение их глаза встретились, и он протянул сигарету. - Не собираюсь превращать это в привычку, - сказал Гейл, поднося сигарету к губам. - После секса сигареты самое то, - заметил Джон. Гейл закашлялся, его глаза наполнились слезами, но он был не из тех, кто сдается, и попробовал еще раз. Во второй раз жжение было не таким сильным. Он протянул ее Джону, и тот покраснел, даже когда взял ее. Гейл фыркнул: - Ты только что держал мой член во рту, а теперь краснеешь из-за совместной сигареты? - Это другое, - только и сказал Джон. - Если ты так говоришь. - Гейл поднял руку и убрал со лба Джона взъерошенные кудри. - Могу я спросить тебя кое о чем? И не смей говорить, что я уже спрашивал. Джон усмехнулся. - Конечно, Бак. Спрашивай. - Почему ты перестал мне писать? - После войны я думал, что ты... Я думал, мы не сможем... - Он вздохнул, закрыл глаза и зажал сигарету в уголке рта. Освободившейся рукой он поглаживал пол, пока не нашел голову Гейла. Затем он зарылся пальцами в его волосы. - Я ни разу не писал тебе, потому что думал, что это единственный способ забыть тебя. Потом я получил твой список, и это было похоже на возвращение к старой привычке. Может, и не плохой, но от которой мне нужно было избавиться. А потом я получил последнее письмо, которое ты прислал мне, прежде чем я перестал отвечать, помнишь? Когда Джон посмотрел на него, Гейл покачал головой. - Ты упомянул, что родители Мардж спрашивали о планах на свадьбу. Деннис решил, что мне следует перестать писать тебе, если я надеюсь забыть тебя. Я попробовал. Не получилось, но, по крайней мере, я не посылал тебе свои письма. - Джон затянулся сигаретой и пожал плечами. - Я бы отдал их тебе сейчас, но я их сжег. Это было... символично, я полагаю. Гейл перевернулся на бок и прижал руку к груди Джона. Его сердце все еще билось быстро. - Расскажи мне, что в них было. Взгляд Джона скользнул по телу Гейла, словно физическое прикосновение. - Я уже рассказывал тебе. Гейл устроился на бедрах Джона и вынул сигарету изо рта, снова поднеся ее к своим губам. - Напиши мне письмо, Джон. Джон начал водить рукой по бедрам Гейла. *** Игра в бридж на следующий вечер ничем не отличалась от других вечеров, за исключением того момента, когда Гейл облизал большой палец и вытер малиновый джем с уголка рта Джона. Джон покраснел до ушей, явно желая закурить, если бы это не было запрещено в домике Денниса. Тео поймал взгляд Гейла с легкой улыбкой на губах. Больше никто не отреагировал. *** Их распорядок дня почти не изменился, за исключением нескольких вещей. Джон по-прежнему приносил Гейлу цветы после утренних пробежек, но теперь Гейл целовал его в щеку, когда получал их. Гейл по-прежнему мыл посуду, если готовил Джон, но теперь Джон стоял у него за спиной, обнимая за талию, отвлекая его, рисуя «Привет, Бак» мыльной пеной. Они ездили в город за продуктами, обсуждая все на свете, но теперь Гейл опускал руку на бедро Джона, ощущая его тепло. Джон по-прежнему плохо засыпал, но теперь он реже бегал по лесу, обнимая Гейла. (Они убрали ножи из-под подушек на прикроватные тумбочки). Вспышки по-прежнему будили Гейла, но теперь Джон присоединялся к нему в ванной, всегда справа от него. Они теснились бок о бок, упираясь коленями в край ванны и прижимаясь друг к другу плечами. Иногда Джон передавал Гейлу флакон с шампунем, а сам брал флакон с кондиционером, и они притворялись, что летят, как Сэмми и Билли в кабине самолета B-17. Гейл беззастенчиво смотрел на Джона, когда его рубашка задиралась, обнажив часть живота и изгиб тазовой кости. Теперь он знал, как это ощущается под его руками и губами. Джон сидел в ванной, пока Гейл принимал душ, но редко присоединялся к нему. Вместо этого он садился на тумбу и наблюдал за ним. Они играли в крестики-нолики на запотевшем зеркале, разглядывая себя и друг друга в каждой букве X и O. И они писали друг другу записки: «Привет, Баки» на обертке от жвачки, вложенной в руку Джона. На пустых сигаретных пачках рисовали додо и единорогов. «Плаваю» на обратной стороне старого чека с подписью «XOXO, Баки». Они сидели бок о бок на диване и читали в тишине, нарушаемой только скрипом пера на бумаге, и спорили о том, что приготовить на ужин. Однажды поздним летним днем, пока Джон был у Аурелии, стригся и развлекался, Гейл достал свои учебники из коробки на мансарде, где он не спал уже месяц. Он все еще хотел вернуться к учебе, все еще хотел изучать физику, но раньше это казалось слишком сложным. Как будто он примерял старую куртку B-3, боясь, что она слишком хорошо сядет и он снова окажется над Ла-Маншем. Но сейчас, сидя за обеденным столом с цыпленком по имени Стив и букетом розовых полевых цветов в красивой стеклянной вазе, он открыл книгу и почувствовал себя так, словно прорвался сквозь облака, а небо стало колыбелью, принимающей его дома. Таким его и застал Джон, вошедший со словами «Дорогой, я дома!» и легким размашистым шагом. Гейл тихонько напевал, не отрываясь от своих записей, и похлопывал Джона по бедру, прижимаясь к его боку, чтобы поцеловать в щеку. - Ух, - протянул Джон, упираясь подбородком в голову Гейла и обхватывая его шею руками. - Математика. - Ты любишь математику. - Подлая клевета. - Он поцеловал его в висок, а затем прошел на кухню, чтобы включить духовку. - Глэдис приготовила нам запеканку. Обещала, что она порадует твой вкус, белый мальчик. - Ты тоже белый. Джон только рассмеялся. - Ты решил вернуться к учебе, не так ли? - Я всегда планировал это. И, в конце концов, мы не можем вечно оставаться в домике Эва. - Верно. Но это было бы чертовски здорово, не так ли? Гейл хмыкнул. - До следующего лета еще есть время. Когда Джон, насвистывая какую-то засевшую в голове песню, снимал фольгу с запеканки Глэдис, чтобы поставить ее в духовку, Гейл подпер подбородок ладонью. Ему нравилось наблюдать за движениями Джона, за его энергией, которая вырывалась наружу небольшими вспышками: наклон бедер, когда он поворачивал ручку таймера, поворот на пятке, чтобы вымыть руки в раковине, щелчок запястья, когда он вешал полотенце сушиться на крючок. Как он покраснел, когда поймал взгляд Гейла и понял, что за ним наблюдают. - Тебе нравится то, что ты видишь? - спросил Джон, смутившись. - Да, - ответил Гейл. - Думаю, я возьму тебя с собой. Джон не стал спрашивать, куда. Он просто спросил: - Правда? - Ты думаешь, я тебя брошу? - Ну, я уже однажды пытался это сделать. Ничего не вышло. Улыбаясь, Гейл закрыл учебник и аккуратно сложил свои записи. - Мы снимем небольшую квартиру. Две спальни, конечно, но одна будет пустовать. - Хм, разумный выбор. Гейл поднялся из-за стола. - Ты найдешь работу, чтобы занять себя, пока я на занятиях. - Может, я буду учить детей летать. Мне всегда нравились маленькие пропеллерные самолеты. Гейл усмехнулся при мысли о том, что Джон будет учить богатых детей летать на этих самолетах после того, как сам летал на бомбардировщиках во время войны. - Кто первым вернется домой, тот и поставит жаркое. И покормит собаку. - Если у нас будет собака, мы назовем ее Додо. С каждым шагом Гейла на кухню Джон отступал назад, пока его задница не уперлась в стойку. Гейл не останавливался, и Джон не просил его об этом. Он просто обхватил Гейла за талию, притягивая его ближе, сердце к сердцу. От Джона пахло чистым мылом, кофе и теми зелеными вещами, в которых Аурелия хранила свои расчески, а когда Гейл поцеловал его, он почувствовал вкус малины. - Неплохую картину ты нарисовал, Бак, - пробормотал Джон. - У тебя есть другое предложение? - Нет, просто… - Он прочистил горло. Если бы они не стояли так близко, Гейл мог бы и не заметить внезапного напряжения в его плечах и спине. - Как ты думаешь, это возможно? Жить вот так? Гейл просунул руки под хлопковую рубашку Джона и провел ладонями по его спине. - Думаю, я хочу этого настолько сильно, что готов попробовать. Деннис и Тео смогли это сделать. Глэдис и Аурелия тоже пытаются. Думаю, нас больше, чем мы думаем. - Я видел, что происходит, когда люди узнают об этом, Бак. Это никогда не бывает приятным. - Я знаю. - Гейл прижался носом к мягкой коже под подбородком Джона. - Но мы уже прошли через войну, Джон. Мы могли погибнуть в любой день, в любой момент, от простой ошибки при обучении. Мы оба могли не вернуться, так что после всего этого...? - Он потерся носом о кадык Джона, затем поцеловал впадинку на ключице. - Не знаю, думаю, мы заслужили шанс построить свое счастье из того, что осталось. Джон замолчал, но это было вдумчивое молчание, глаза пусты, губы сжаты, как будто Кроз только что придумал рискованный план полета в Шотландию. Гейл наблюдал за ним, и когда Джон вернулся к реальности, его взгляд снова встретился со взглядом Гейла, и Джон улыбнулся. - Хорошо, - ответил он спокойно. - Это будет наш план. *** Кровать скрипела при каждом медленном движении бедер, и Гейл тесно прижимался к бедрам Джона, чувствуя, как напрягается каждый мускул. Солнечный свет заливал грудь Джона золотом, капли пота медленно стекали вниз. Это был первый по-настоящему жаркий день лета, и Гейл проснулся от возбуждения. Его член упирался в ложбинку на пояснице Джона. Когда Джон заметил, что Гейл проснулся, он просто сказал: - Доброе утро, спящая красавица, - и засмеялся, наблюдая, как Гейл хозяйничает на его теле, слизывая пот и солнечный свет, опьяненный кожей Джона. - Мое письмо, Джон, - произнес Гейл, подстраивая свои движения под ритм Джона. Джон застонал, положив одну руку на плоский живот Гейла, а другой отводя мокрые кудри с его лица, и посмотрел на него полуприкрытыми глазами. Это зрелище почти сводило Гейла с ума, но он был полон решимости продержаться до тех пор, пока Джон наконец не напишет ему письмо. Он ведь обещал, когда они не смогли найти монету, чтобы решить, кто будет сверху, и начали переговоры. (На этот раз Гейлу не потребовалось много уговоров, чтобы оказаться сверху. После того как Гейл подготовил Джона своим языком и щедрой порцией «Криско», Джон затрепетал от сдерживаемого желания. Оседлать Гейла не составило для Джона никакого труда :) - Дорогой Бак, - наконец сказал Джон. - Не то имя, Джон. Джон ухмыльнулся. Гейл перестал двигаться. Когда Джон заскулил, Гейл только поднял брови. - Дорогой Гейл, - наконец сказал Джон, - ты так сильно меня заводишь. Гейл раздвинул его ноги и сильно толкнулся вперед, а когда Джон вскрикнул, Гейл сказал: - Неужели? - и отпустил одно из бедер Джона, чтобы обхватить его сочащийся член. Джон зашипел, его бедра дернулись, и Гейл поднес большой палец ко рту, чтобы попробовать его на вкус. Когда Джон увидел это, его зрачки расширились, и он вытащил палец Гейла изо рта, чтобы заменить его своим. - На этот раз никаких укусов, - еле слышно проговорил Джон. Гейл только мурлыкал и проводил языком по указательному и среднему пальцам Джона. - Дорогой Гейл, - снова начал Джон. Его губы все еще подрагивали, когда он смотрел на рот Гейла, - я беру свои слова обратно. Благословенна твоя привязанность к языку. Гейл хмыкнул. - Черт, как же я рад, что назвал тебя в свою честь. Гейл застонал и сжал ягодицы Джона обеими руками, регулируя темп и угол наклона, чтобы можно было сдерживаться чуть дольше. Если это поможет ему найти простату Джона и заставить его член истекать смазкой, тем лучше. - Я знал одного парня по имени Бак, но он был не такой, как ты. Не такой красивый. - Джон провел большим пальцем по нижней губе Гейла, размазывая слюну. - Конечно, у нас с ним ничего не было. Но, черт возьми, мне нравится быть геем с тобой. Гейл отбросил руку Джона и приподнялся, крепко целуя его. Джон засмеялся, зарываясь пальцами в волосы Гейла, и его член оказался между ними, испачкав их животы смазкой. Гейл целовал его до тех пор, пока его губы не онемели, пока у него не кончился воздух, пока он не забыл, что значит не быть как можно ближе к Джону. Он целовал его до тех пор, пока Джон не прервал поцелуй, прижав ладонь к челюсти Гейла, прикрыв глаза и зажмурившись. - Люблю тебя, Джон, - прошептал он, что было несправедливо, но Гейл был слишком занят тем, что погружался в него, чтобы жаловаться. Затем Джон перевернулся на спину и стал двигаться на нем, быстро и резко, пока не кончил на грудь Гейла, запрокинув голову и смеясь. Но он даже не успел перевести дух, как уже заговорил: - P.S. У тебя новое имя из пяти букв, Бак. - P.P.S., - сказал Гейл, - это было нечестно. - P.P.P.S. Кто сказал, что ты можешь добавить постскриптум к моему письму? - спросил Джон, упираясь руками в грудь Гейла и глядя на него. Он все еще выглядел пьяным от удовольствия. - P.P.P.P.S. Я это сделал. Ты не услышал меня? Теперь повтори и произнеси это правильно. - Я люблю тебя, Бак. Гейл улыбнулся, засмеялся и прикрыл глаза рукой, чувствуя, как по груди разливается шипящее чувство, такое же, какое обычно возникало только тогда, когда Джон пел в микрофон, заставляя всех жалеть о том дне, когда он родился. Джон отвел руку Гейла и поцеловал его в лоб и щеки, в переносицу и губы, украв его смех и поделившись своим собственным. Гейл выскользнул из него, перевернулся на спину, и они запутались в простынях, друг в друге, принимали душ, плавали, занимались любовью снова и снова. Гейл писал: «Я люблю тебя», и «Я люблю тебя», и «Я люблю тебя», и «Я люблю тебя», и «Я люблю тебя», и был так счастлив, что ему было больно. *** Гейл бросил коробку из-под обуви на кровать, и письма Джона рассыпались по покрывалу. Джон, стоявший с другой стороны, уперев руки в бедра, смотрел на эту груду писем - уголки, оторванные от официальных документов и исписанные карандашом; старые коричневые бумажные пакеты с каракулями синим карандашом (Гейл понятия не имел, где Джон нашел синий карандаш в основе); этикетки от пивных бутылок с черным маркером на белой нижней стороне - и затем поднял взгляд к лицу Гейла. - Ты спас их все, - сказал Джон. Улыбаясь, Гейл перебирал их, пока не нашел самое первое. - Даже эту. Джон осторожно развернул ее, кусая губы. Затем он посмотрел на Гейла: морщинки вокруг глаз, красная феска на голове. Кисточка коснулась его кудрей. - Я думал, ты ее выбросил. - Нет. Хотя это одна из моих любимых, - сказал он и протянул пачку сигарет. - Не самая любимая, но одна из любимых. Джон не взял пачку, но уставился на нее так, словно знал, что это за письмо. Его губы снова были сжаты. Через футболку, которую он надел, было видно, что он покраснел. Он наморщил нос и аккуратно сложил первое письмо. - Этот чертов единорог, - пробормотал он наконец. - И другие вымершие животные, - добавил Гейл. Джон тихонько хихикнул, поднял один палец и опустился на колени, чтобы залезть под кровать. Он достал резную деревянную шкатулку, похожую на ту, в которую кладут сигары, но более глубокую. Он расстегнул молнию, затем поднял крышку, пока она не захлопнулась. Эти письма сложены гораздо аккуратнее, чем те, что были в коробке Гейла, хотя на них видны те же следы поношенности: потрепанные углы, рваные края, посеревшие чернила. - А это мое не самое любимое, - наконец сказал Джон, осторожно вытаскивая одно письмо. - Но его я перечитываю чаще всего, потому что оно помогло мне выжить. Гейл осторожно взял его и почувствовал, как загорелись его глаза, когда он прочитал концовку. Ребята специально достали тебе эту койку, так что поблагодари их, когда придешь сюда. Я буду ждать рассказов о твоих смелых подвигах. Обнимаю и целую, Бак Гейл поднял голову. - Это ведь одно событие, не так ли? - Я не... Когда я попал в шталаг, я уже не чувствовал себя человеком, - фыркнул Джон и достал из шкатулки еще одно письмо. - Это напомнило мне о том, кто я есть. Гейл кивнул на письмо, к изгибу которого Джон прикоснулся пальцем. - А это? - Мое любимое. Я попросил Крэнка помочь мне понять, что ты зачеркнул. - Ты показывал Крэнку? - Только это. - Джон хмыкнул с самоиронией. - Знаешь, они с Брэди стали называть меня вдовой военного? Это было после того, как мы узнали, что ты жив, но до того, как нас перевели в твой лагерь в шталаге. Каждый раз, когда я подходил к твоему забору, Крэнк говорил: «А вот и наша вдова», а Брэди добавлял: «Наша вдова военного ушла», и потом они изображали звон бокалов. Я так и не понял, видели ли они, насколько это было правдой, но если и видели, то это их не беспокоило. Даже после того, как Крэнк прочитал это. - Затем он вздохнул и протянул письмо. Дорогой Баки, Спасибо, что рассказал мне так много. Я подожду, пока ты не будешь готов поделиться остальным, но если Леммонса больше нет с нами, это не значит, что у тебя нет наземной команды. Я знаю, как обращаться с самолетом. А если не я, то Брэди, Мерфи или Крэнк. Я также рад, что ты жив. Рад, что ты хорошо провел время в Лондоне и что встретил девушку, которая помогла тебе забыться (по крайней мере, я так предполагаю - на это я надеюсь). Я найду карточку, когда мы вернемся домой. Может быть, до тех пор ты расскажешь мне, что там написано. Спасибо за поцелуй, настоящий или нет. Обнимаю и целую, Бак P.S. Нет, мы еще не вымерли, майор. Как мы можем вымереть, если мы все еще здесь, вместе? Я все еще вижу тебя. Это значит, что ты все еще реален, а если реален ты, то реален и я. - Поцелуи всегда были настоящими, - сказал Джон. - Каждый поцелуй. - Даже первый? - спросил Гейл таким же тонким, как бумага, голосом. - Да, даже первый. Думаю, Керт догадался. И, похоже, ему было все равно. - Тихие шаги заставили Гейла вздохнуть и закрыть глаза. Он не стал сопротивляться, когда Джон осторожно приподнял его подбородок и поцеловал. Джон мурлыкнул, когда Гейл ответил на поцелуй, и это прозвучало довольно, как будто все, что ему было нужно, - это Гейл, живой и невредимый, здесь, в одних трусах, потому что Джон покраснел от уха до уха, когда увидел, как Гейл любуется каждым засосом на его груди в зеркале. Джон был на улице и расплачивался с человеком, который ремонтировал заднее правое колесо его пикапа, и Гейл решил, что у него есть время незаметно полюбоваться следами. - И, Бак? - Джон легонько ткнулся лбом в лоб Гейла. - Мы еще не вымерли. Гейл улыбнулся, вздохнул и согласился. Это было самое легкое, что он когда-либо делал. - Как мы можем вымереть, если мы все еще здесь, вместе?