тебе есть куда вернуться?

Раздражало абсолютно всё: пасмурное небо, слишком холодный ветер для начала лета, бесконечная пробка на дороге — хотя к ней он не имел ни малейшего отношения — всё же идти по тротуару параллельно потоку машин — раздражало. Нервные водители лишь заряжали плотность воздуха своим настроением. Плотнее кутаясь в ворот куртки, он все же остановился на мгновение чтобы поразмыслить: зайти в кофейню или нет. Денег почти не осталось, нужно бы подзаработать, но хотелось жрать, по крайней мере, это не только отговорка. Ещё, это плюс одна причина не идти домой. Дома никто не ждёт. Дома никого не осталось, на последние деньги он отправил малого в лагерь на две недели, потому что хоть у кого-то из них должно быть нормальное детство, если такое применимо в целом. Стоило ему уехать, как жизнь перестала иметь смысл окончательно. Удивительно, как потребность одного шкета в нём заставляла его жить и существовать. Будто якорь на судне, малой заземлял его и давал смысл жизни: не проебаться, а прям вот жить и что-то делать. Теперь дела обстоят иначе, смысл нужно искать самому а иначе, он без раздумий готов выйти в окно, но по-хорошему, надо бы продержаться до приезда шкета. Уж там то и заживёт привычно, творить великие дела станет проще. — Говнюк шагай реще! — недовольный водитель орёт сквозь приоткрытое окно ему. — Хуле зеваешь?! — норов притупляется стоит Хаджуну обернуться и заглянуть в глаза. Рожа у него что надо, мерзкая и ублюдочная, так и читается, поэтому те, у кого духа не хватает ровно сидят на заднице. Он всё же переходит светофор неспешно, запихнув руки в карманы брюк. И мысли в голове блядские покоя не дают, набатом звенит одно простое: заебался. От всего, себя в первую очередь. На душе погано так, несмотря на то, что всю свою жизнь он провёл в тотальной изоляции от собственных чувств. Проще было заглушить и сделаться эмоциональной пробкой, будто затычка в заднице очередного хрена. И он с этим отлично справлялся, давалось на ура, но ёбаный возраст брал своё, мудрел, как бы ни хотел. Стало погано набивать рожи, теперь всякий раз включался мозг и вопрошал «какого хуя?». Невольно он стал задумываться о том, что хотелось иного, не такой жизни. Хотелось поступать иначе, действовать и думать тоже, хотелось попытаться, но всякие попытки терпели крах потому что на них денег не подвалят, а жрать хотелось каждый день. Вот и бился в ёбанной истерике будто не знал заранее — всё зря. Оттого и накрывало люто, потому что в затылок каждый день дышала безысходность. Он не знал, как обнулиться… если бы можно было убиться чтобы начать по новой, он бы с радостью. — Грустная хуйня, — думает вслух и застывает, потому что там, в толпе напротив, замечает знакомый силуэт. И накрывает его с двойной силой так, что хочется взвыть. Ещё одна ёбучая проблемка поехавшей менталки и флопа. Из-за неё загоны стали частыми, с завидной периодичностью и уебанскими мечтами. Язык прилипает к нёбу — ни выдохнуть, ни позвать по имени — стоит посреди дороги и смотрит. Где-то в промежутках витает искра пойманного взгляда — она заглянула ему в глаза которые челка не успела сокрыть, ветер растрепал. Он почему-то надеется, что она остановится. Причин это делать у неё нет, они вообще официально не знакомы друг с другом. И потому она просто обходит его и идёт по своим делам. Ему же впервые просто хочется, чтобы кто-то посмотрел на него как она: видя его, замечая и принимая, что вот он есть, живет в этом мире. Причин остановить её и окликнуть он не находит, так что в итоге шаркает кедами дальше, глядя куда-то себе под ноги. Домой не возвращается, глотает едкую желчь во рту и кутается от ветра в ворот куртки плотнее. Хочется ублюдочно жить так, как было бы удобно ему. Хочется обнулиться и воссоздать реальность заново, чтобы как читер, зная всё наперёд, продумать хоть какой-то отрезок жизни для того, чтобы была возможность. — Исекайнуться, получается, — думает он и так и шатается ночь напролёт по городу, не понимая, что делать.

***

Больно пиздец как, встать бы да доползти до аптеки, хотя бы. Сил нет. Завалившись где-то между коробками у входа в круглосуточный, Хаджун стискивает себя за голову, потому что больно. Хочется завыть. Так сильно больно, будто и голова, и в груди, всё вот-вот расхуярит аж до световой пизды. «Вставай» — думает он, но сил нет, не хочется. Хочется остаться в этом углу навечно, чтобы в темноте и тишине разъебаться от боли так, как и заслужил. Ничего, наверное, не случится, если такой как он просто исчезнет? — Эй, — кто-то тыкает в плечо очень болезненно. — Отъебись, — хрипит он и чувствует как кровь заползает по гортани дальше. Хочется сплюнуть, но не получается. Получается только тыльной стороной ладони протереть под носом и заплывший глаз — всё в крови. — Гадость какая, — слышится слишком уж громко и как-то странно ощущается, потому он вскидывает голову и залипает. Шелли Скотт смотрит на него сердито, нахмурив тонкие брови и сверкая яркими глазами. Прячет губы в ворот спортивной кофты и отходит на шаг назад. — Посиди-ка, — коротко бросает и растворяется среди полок магазина. Её нет добрых 678 секунд, он считает. Он не ждёт, просто на короткий миг вспыхивает надежда, что ему тоже есть кого подождать. Пока секунды утекают сквозь пальцы, внутри светлеет мысль, что он ей нахер не сдался и акт милосердия исходит от нечего делать. Правда, когда она появляется рядом и присаживается на корточки перед ним, в голове становится пусто. — Ты сам сможешь? — она заглядывает ему в глаза и не получив вразумительного ответа, прочищает заплывший глаз и губы от запекшейся крови сама. Особенно тщательно чистит под носом, но ему ни капли не стыдно и не смущающе. — Голова, поди, болит, — заключает она и из бумажного пакетика достает блистер с таблетками. — Обезбол. Выпей и надо проспаться, — дает наставления и из рюкзака на плече выуживает бутылку с водой. — На вот, — как истинный джентельмен, она открывает таблетки и откупоривает крышку, протягивая ему. Хаджун лишь молча выпивает. Несколько секунд она смотрит, а затем поднявшись, прощается: — Вызову такси, скажешь куда надо, оно отвезёт. Пока, — слишком внезапно, слишком мало. Поэтому он хватается за тонкую кисть как за круг для утопающих. — Я… мне некуда, — ебейший подкат и умение набиваться в гости. Она точно отмахнется. Но Шелли Скотт не отмахивается. Она вызывает такси и вместе они едут к ней домой. — Ложись, — приказывает она и указывает на диван. Хаджун послушно ложится и утопает в мягкости пухового одеяла, которым его накрывают. — Завтра. Тебе есть куда вернуться? — хочется сказать нет. Хочется как клещ вцепиться, высосать всю жизнь чтобы насытиться самому. Но он кивает головой. — Есть. Шелли Скотт не отвечает, но будто бы разрешает какую-то задачку у себя в голове, несколько раз отвечает сама себе что-то вроде «хорошо» и уходит в свою комнату. Утром он сбегает тихо, не желая нарушать её покой неловким совместным пребыванием. «Спасибо» — записка на дверце холодильника вполне себе соответствует его представлениям о благодарности. Для неё это пустяк, но для него — доза, чтобы прожить ещё немного.