О выпечке.

В этот зимний день,

Хоть мы уже и дома,

Покоя никакого;

Ведь те Учителя до сих пор

Пугают нас.

夏の日に　natsu no hi ni

家に還ると　ie ni kaeru to

平和無し　heiwa nashi

可怪しき教師　okashiki kyoushi

怖ろしき哉　osoroshiki kana

      Город Клейтон — самый обычный город в Великобритании. Обычный, ничем не примечательный, но все же чем-то мне родной. По крайней мере, потому что я в нем, как бы, живу.       Пойдешь налево — увидишь пекарню, в которой работает Эмма Гренальд (вкусные у нее торты, кстати, моим друзьям очень нравится). Направо — парк, где резвится детвора. Дойдешь до центра города — увидишь статую Мэра с шаром для боулинга, который единственный покрашен в фиолетовый. Есть там еще и полицейский участок, где работают мои родители и их товарищ, который кошмары, грубо говоря, щелкает как семечки подсолнечника.       Дойдешь до границы с Гринвичем — вот тебе и дом. Самый обычный, скромный двухэтажный домик. Именно в нем мы втроем и живем — я, Робин и Дои.       Щелк! Распахнулась дверь, и мы втроем зашли в дом после покупок. Как только мы вошли внутрь, Робин, неся в руках пакет с багетом и шоколадно-ореховой пастой, положил их на пол, еле выдохнув:       — Ха-а… ха-а… как же я устал… ой, не могу. Слышь, ты, морда красная! Нафиг на меня все взваливаешь, а?       — Во-первых, меня, вообще-то, Дрейк зовут, — возразил я, доволакивая до кухни свои два пакета, откуда я достал и лоток яиц, и бутылку кетчупа, и батон, и черный хлеб, и банку горошка, и ветчину, и сыр… что там у меня было и сколько, считайте, ни в сказке сказать, ни пером описать. — Во-вторых, ничего я не взваливаю. Я же не заставляю тебя на руках таскать целый… не знаю даже, какое лучше подобрать сравнение.       — А я знаю, — сказал Дои, дожевывая шоколадку и выбрасывая обертку в мусорное ведро. — Робин, тебя же не просят волочь, без того же пакета, целый арбуз да кочан капусты.       — Ладно-ладно, — со смешком ответил мальчику утенок, закатив глаза. — Чё хоть жрать будем?       — Жрут свиньи, а мы — едим, — поправил я Робина. Бьюсь об заклад, вы бы могли подумать, ишь, мол, какой ты весь из себя правильный. — Это первое. Второе, я не придумал, что сегодня приготовить, поэтому на всякий случай стащил еще и вот что. — Затем, из второго пакета я вытащил булочку с корицей и шоколадный круассан, и отдал их друзьям. Вы бы видели, как у них загорелись глаза.       Робин выхватил из моих рук (или лап, без разницы) коричную булку, поблагодарил и начал кромсать ее своим клювом. Но эта самая булка была еще и с белой помадкой. Представляю его лицо, когда он нечаянно заляпает свой любимый коричневый пиджак. Дои же взял круассан более аккуратно, но есть он его начал не с концов — с середины! Я не могу с них — такие непредсказуемые, что мама дорогая.       Со вздохом, я медленно потянулся и хотел было пойти в гостиную — книгу там почитать, телевизор посмотреть, или вообще смотреть куда попало и думать о своих тараканах в голове. Однако, я невольно услышал какой-то странный женский голос:       — Шоколадом полить не пробовали? И добавьте сахару да соли по вкусу.       «Так, — подумал про себя я, — что за дела? Я вроде никого домой не звал. Почему голос похож на…»       Я уверен, что всем будет пофиг на то, на чей именно голос он похож. Поэтому, короче, я обернулся и увидел на тарелке еще одну булочку, только уже полностью черную (не подгорелую, заметьте) и с разрезом посередине, откуда видна густая, шоколадная начинка. Сверху же была кокосовая стружка. Что очень странно, ведь я себе ничего не брал — только Робину с Дои, да и то те уже, поди, все съели.       — А я не понял, — сказал я вслух. — Чего это мы разговариваем? Ась?       И тут, шкафчик открылся сам по себе и — бац! — дуршлаг прилетел ко мне в голову.       — Ай! Больно же!       — Что за грохот!? — спросил Робин, прибежав на звук. Посмотрев на меня, потирающего свой лоб, утенок не упустил шанса громко засмеяться. — А-ха-ха-ха-ха, ну у тебя и шишка!       «Обидно, вообще-то. Меня не пойми как треснуло дуршлагом, а ты тут смеешься,» — подумал я. Потом уже и Дои подошел, с любопытством рассматривает произошедшее. Потом, эта же шоколадная булка как-то получила глаза, две руки, и заговорила:       — Давайте-ка я вам покажу все прелести готоки да выпечки! Поднимайтесь — и все за стол!       Минуточку… живая булка с ручками да глазами, все само по себе движется, «покажу все прелести»… Да вы издеваетесь!       Мы же уже давно сбежали с того кукольного Дома! Того самого, с неадекватными живыми предметами, зовущими себя «Учителями», рассказывающими про всякие ананасы да грибы, время, творчество, апельсины… или что я там говорил, мне глубоко плевать. Так какого лешего опять это началось!?       «Ну, ладно уж. Будь, что будет,» — глубоко вздохнув, подумал я и сел со своими друзьями за стол.       Эта самая булка — видимо, имя свое не собирается нам раскрывать, — затем щелкнула пальцами и что-то про себя запела. И — как вы, надеюсь, поняли — музыка заиграла из ниоткуда, и началось песнопение всякое, ибо кто бы в этом сомневался. А я не люблю мюзиклы. Хотя, в подобных случаях, этим самым «Учителям» на меня начхать, поэтому послушаем же, что нам будет петь это хлебобулочное изделие:

Пекарня — это мир, где мы рождаемся, Нас лепят, нарезают, запекают в печах. Но помни, когда меня сьедят до конца, Я стану частью тебя, и ты станешь мной.

      — А почему ничего не понятно? — Дои спросил Робина.       — В смысле? — переспросил утенок. — Типа, чего песню плохо слышно? Хм… блин, мелкий, я даже сам не в курсах.       — А я в курсах, — высказался я. — Благо, там отовсюду вылезают слова.       Робин с Дои в ответ лишь широко разинули рты и кивнули, будто бы сказав: «А, поняли».       Одно только уточнение: я бы в предложении «Но помни, когда меня съедят до конца» вместо запятой поставил бы тире. А слово «съедят» вообще пишется с твердым знаком, а не с мягким. Неграмотная, однако, американская крестьянка.       Булка, то ли услышав мои мысли о том, как что правильно пишется, то ли узнав, что я вообще смог прочитать, что она там промямлила, повернулась ко мне и захихикала с миловидной улыбкой.       — Ой, какой молодец. Возьми с полки пирожок.       — Спасибо, но вынужден отказаться, — ответил я с уверенной ухмылкой. — Ешьте сами, мадам. Надо будет, я себе сам наделаю вагон таких, если ингредиентов достаточно будет. — Хотя, шутки шутками, а ее слова «возьми с полки пирожок» прозвучали так, как будто она мне только что нахамила.       — А не лопнешь? — подметил Дои, как будто бы смеясь над тем, насколько дурацкую идею я предложил.       — Не лопну. Я буду их есть медленно, пока не наемся. А как наемся, вам отдам.       — Какой ты добрый, — с саркастичной улыбкой ответил мне Робин. Я в ответ лишь издал смешок.       Булка же лишь прокашлялась и продолжила свою песню:

Я плавлюсь в твоемо рту, растворяюсь во рту, Моя сладость наполняет твои мысли. Но в душе у меня смешанные чувства, Ведь моя жизнь — это всего лишь мгновение.

      Опять включаю грамотея: откуда ты, милочка, родила слово «твоемо»? Да и то, что за «плавлюсь в твоем рту» (сказал уже так, потому что нечего быть такой безграмотной личностью)? Нет бы сказать «плавлюсь у тебя во рту». Хотя, это, может быть, какая-то предвзятость… не знаю, я бы написал именно так.

Так давай наслаждаться этим моментом, Пока я еще здесь, пока я еще цела. Сладкая булка, пока не стала пустой, Наслаждайся мной, пока я еще здесь.

      Теперь, пока претензий нет. Наверное.       После песни я хотел было зевнуть, но мой рот заткнуло что-то из выпечки. Взяв это в свою руку и раскусив это дело, я понял, что это был какой-то конверт с сыром и ветчиной. Тот, что в местном «Тепоко» продается. Не спорю — это вкусно, но зачем ей рот затыкать, как будто кляпом? Чтоб я, как говорится, не «душнил»? Так я по сути даже слова не сказал!       — А теперь, — сказала она, — мы с вами сейчас узнаем все виды выпечки. Она есть и из белой муки, и из черной, и даже вообще какой-либо муки. Знали, что хлеб-облачко берут из облаков и добавляют туда муку?       Робин посмотрел на эту булку как на дурочку, и покачал головой в знак отказа:       — Не знали, потому что я не уверен, что это так. Он же как раз не из муки делается, а из яиц.       — Но как хлеб пекут без муки? — спросил Дои.       — Ну, не знаю, как так получается, но и такое есть. Я уверен в этом.       — Предлагаю это дело испечь, — сказал я, наконец-таки дожевав этот конверт. — Разумеется, когда эта вакханалия закончится.       — Нонсенс, — фыркнула презрительно булка, полностью проигнорировав мои слова. — Как что-то может испечься без муки?       — Но, есть же типа выпечка, но для правильного питания!       — Короче, проехали. Будем вместе делать хлеб, строго по моим указаниям! — Затем, она нам кинула по блокноту с ручкой: Робину с Дои прямо в руки упали, а мне на голову, как раз на то место, куда упал дуршлаг. — Записывайте рецепт, диктую! Берем муку, сахар, молоко, того желтого ребенка, яйца.       — Что-что? — переспросил Дои.       — Ничего, тебе послышалось, родной, — ответила поющая выпечка. Ага, «ничего». Ты нас, будь добра, за дурачков не держи.       Ну, ладно, записать-то мы все записали (я, по крайней мере). А теперь… что? Булка просто смотрит на нас троих, как будто чего-то от нас ждет. А разве не наоборот? Типа, что с этими ингредиентами делать, нам никто ничего не скажет?       — А что дальше? — спросил Робин.       — А дальше сами разбирайтесь, — малость по-хамски сказала булка, — вы же не пиццы-тупицы?       «Больно надо нам твои указания,» — подумал про себя я. Потом, мы втроем взяли гиперболизированно большую кастрюлю, запихнули все ингредиенты туда (естественно, Дои туда не попал), поставили в духовку и подождали пять минут до полной готовности. Ждали мы, конечно, молча, ибо никто из нас не знал, что кому сказать да о чем с кем поговорить.       Пять минут, однако, с горем пополам прошли. Робин с Дои потянулись к дверце духовки, распахнули ее… и оттуда вылезло какое-то непонятное мерзкое, кричащее, орущее создание, которое начало к нам ползти на своих кривых руках из теста — и самый сок в том, что эта штука орала, и орала, и орала! Я сказал друзьям отойти, взял нож для мяса, схватился за кастрюлю, приговаривая что-то в духе «Спокойно, спокойно, дай мне просто тебя разделить на части, это не больно», и начал медленно резать это. А оттуда уже полезла какая-то непонятная черная жижа — такая скользкая, мерзкая, типа чернил, но на ощупь как будто трогаешь пиявок.       Взвизгнув как десятилетняя девочка, я отбросил эту штуку куда подальше, а черное не-пойми-что начало выползать из кастрюли и скачет по кухне. А мне это еще и убирать! Хотел я предположить что после этого будет, как вдруг…       — Ха-а-а-ы… — кто-то зевнул. Голос, кстати, довольно знакомый. — А что здесь… Ох!       Не успел тот, чей знакомый голос я услышал, закончить свое предложение, как эта черная штука запрыгнула тому в рот. Мы втроем обернулись и увидели Рэда, который теперь пытается всеми силами удержать ее у себя в пузе. Кстати, он — тот самый кошмароед, товарищ моих родителей, о котором я упоминал выше.       В общем, помотав головой и проглотив это сами-знаете-что, Рэд посмотрел на нас малость сонным, но все же строгим взглядом, будто папа, который сейчас скажет, чтобы мы больше не творили подобных глупостей, и сказал:       — Так, оболтусы, это что сейчас было? Вы зачем кошмар к себе домой пустили, а?       — Мы не специально, — возразил Робин. — Это все та шоколадная булка! Она нам сказала намешать всякой… — Он обернулся, а булки и след простыл. — Эй, а где!?       Потом, из коридора вышла чернокожая женщина в зеленой рубашке и белом фартуке, на вид тридцати лет. Она была, так выражусь, такой же румяной пышкой, как та булка, что оказалась у нее в руке. Посмотрев на эту самую булку, она вытащила оттуда еще одну какую-то то ли пиявку, то ли каплю чернил.       — Фух, еле поймала негодяйку, — выдохнула она. — Ушла почитать журналы, называется. Теперь по моей выпечке всякие жуки да пиявки ползать будут.       — Вы кто, тетенька? — спросил Дои, слегка наклонив голову.       Женщина подошла к мальчику, взъерошила его синие волосы и ответила, с такой же миловидной улыбкой и таким же голосом, что был у того злополучного хлебобулочного изделия:       — Меня Пруданс звать, Пруданс Уоллес. Видать, вы решили поиграться вот так вот с этой пиявкой в моей булочке. А надо было просто выбросить это дело в ведро, и дело в шляпе.       Рэд же посмотрел на Пруданс и пожал ей свою лапу.       — Манфред Рейнольдс, майор Клейтонской полиции. Можете звать меня просто Рэд, миссис Уоллес.       — Тогда уж и ты зови меня просто Пруданс, здоровяк ты мой, — ответила женщина, взъерошив гриву Рэда.       Робин потянул рукав ее рубашки и сказал, малость настойчиво:       — Эм, мисс Пруданс. Я, конечно, все понимаю, но Рэд как бы уже давно женат.       — Да, — кивнул Дои, — причем у него уже есть ребенок.       — Не волнуйтесь, — ответила им Пруданс, — на ком бы он женат не был, не собираюсь я его отбивать ни у кого. Да и то…       Не успела она договорить, как Рэд взял в лапу булочку и начал ее жевать, поглаживая свой живот. Но Пруданс это не расстроило — даже наоборот, она посмотрела на него с любопытными глазами и спросила:       — Ну как?       — Хм-м… пойдет, — ответил красный зверь с кивком. Съев эту булку целиком, он потянулся и вышел из дому. — Ладно, я гулять пошел. Кому надо, можете со мной пройтись.       Робин и Дои кивнули и, долго не раздумывая, пошли вместе с Рэдом. Пруданс вышла вслед за ним.       — У меня там пекарня, если что. Ну, ты понимаешь — намутить еще всякого, да уследить, чтоб никто ничего не стащил.       — Угу, — кивнул я, помахав ей своей лапой. Как только она скрылась из виду, я, лениво зевнув, поднялся к себе в комнату.       «И все они жили долго и счастливо,» — подумал про себя я.