Вдох, и крылья?

      Жизнь превратилась в ожидание твоего качания. В жизнь на низком старте, в постоянную тревогу. В жизнь, когда я всегда буду вырывать из книги листы, что бы ты не увидел, что персонажи умрут. В жизнь, когда ты прячешь от меня порезы. Ты шепчешь в разбитом окне, что влез, пока не видят родители, и плача от счастья, утаскиваешь меня вниз, кататься на сумасшедшей скорости по ночному городу.

А в твоих зрачках я видела закат.

      Ты клянёшься, уверяешь меня на нашей книге, что всё когда-нибудь будет хорошо, и уходишь. Я жду несколько часов, запираясь в ванной, лёжа на полу, захлёбываясь в собственных слезах. Хрипя, умываюсь, жду несколько минут, прежде чем хлопнет входная дверь, и ухожу в комнату, отчаянно цепляясь за мебель. Уже не будет.

А телефон разрывается от сообщений.

      Закат. Ноги перестали меня держать, и я обессиленно лежу на кровати, тоненько и надрывно всхлипывая, но уже без слёз. Закусывая ткань, я выгибаюсь в немом крике, но не могу себе этого позволить. Я встаю, и падаю на колени, ноги простреливает боль, и я валюсь на пол, как кукла, которую перестали дергать за верёвочки в театре марионеток. Как будто кукловод бросил свой театр, разочаровавшись в своих подданных маленького королевства.

Напишем новую библию?

      Каждая фраза отдаётся болью. Болью, которую нельзя игнорировать. Я беру в руки телефон, бездумно отвечая сорванным голосом на родной звонок, думая, как неплохо бы поменять имя чужого абонента. Тянусь, встаю, и пока ты молчишь, плачешь в трубку, не зная что сказать, откупориваю бутылку коньяка. Достаю с полки кружку руками в диком треморе, и она разбивается. Ты, на том, другом конце провода плачешь сильнее.

Прости меня, ты же ни в чём не виноват, я...

Упиваюсь своим страданием, наступая на осколки и зная, как это неправильно, и ноги вновь простреливает боль, а на ступнях показывается кровь. Ты бормочешь что-то невнятное, пытаясь собраться, и я вижу, как ты размазываешь слёзы по щекам, наверняка стоя где-то в поле, или на горе, или лёжа на холодной земле, если не найдёшь траву. А ты и не станешь искать - тебе нравится лежать так. Что б спины касался холодный камень, потереться об него, создавая боль. Боль.

И мы не дожили до следующей осени.

      Я беру другую, и плескаю в неё алкоголь. Делаю глоток, и слышу, как ты просишь меня остановиться, не пить эту янтарную жидкость. Хочется отплёвываться: крепко и горько. Я забиваю на это и делаю размашистый глоток. Воздух вышибает из лёгких от горячности напитка, от того, как мне сжигает горло. Я начинаю исступленно кричать, как ненавижу всю твою манеру речи, как ненавижу твои тупые манеры и обвиняю во всех смертных грехах. Говорю, что думаю о всех твоих странных знакомствах и друзьях. Говорю всё, что накипело, всё, что я так люблю в тебе.

Я обещаю: мы сделаем ещё много фотографий!

      Я переключаю на видео, вижу, как ты стоишь такой маленький и потерянный в ночи с бутылкой вишневого Garage. Такой уже давно - не мой. Такого же малинового, как открытка, которую мы сделали вместе, замазали пятнами кофе и гуашью. Я поджигаю её, она - в медальоне у сердца. С первого раза, дрожащими пальцами, я сжигаю её. Реальность прожигает мой мозг, и я бросаю её, наполовину сгоревшую, в коньяк. Ты кричишь что-то, и я вижу, как и сколько твоих хрустальных слёз катится из твоих глаз.

Куда ведёт меня эта дорога?

      Я иду к окну. В наушниках твой задолбивший сознание голос, и я сбрасываю. Не слышу. Ты любил повторять мне, когда было плохо - рисуй, молись и кричи. И я знаю, что потеряла, и опадаю на пол. тебе нужен был воздух, а мне, мне - ничего, а я мечтала, что будет - чистая, долгая и светлая. Я засыпаю, зная, что вылакала пол бутылки, зная, что ты звонишь, еле как доползая до дивана.

Расстояние не сможет разделить наши сердца.

А ты разбился на мотоцикле.