Два во второй

Кутаясь сразу в две кофты, накинутые поверх не очень-то свежей пижамки, Икар с робким наслаждением и упорством выводил в прошлогодней тетради последние циферки для очередной их с Брутом задумки. Вот вырастут и ка-ак воплотят все эти программы! Главное, записи не растерять. Прячась в тёмном углу узкой шаткой кровати, кудряш, по уши поглощённый делом, в упоении грыз стёртый донельзя кончик мелкого карандаша. Одушевлённо извиваясь, сверху его верно прикрывал лёгкий плед, свешиваясь с верхнего этажа, где ворочался без сна друг, верно, тоже вытягивая из детских своих фантазий какие-нибудь счёты. Лохматое население приюта улеглось совсем недавно, пожалуй, меньше часа назад, но по спальне уже гуляла улыбчивая тишь. То, что осталось от чумазого грифеля, с паскудным щелчком разломилось, наткнувшись на неудачную щель между передними зубами юного гения. И без того выполнявший роль скорее гравера, карандаш потерял всякую работоспособность. За неимением точилки Икар пытался надломить сухую древесину, даже раскусить её, пробовал писать другим концом, но безуспешно. Свернувшись обиженной креветкой, мальчик запихнул его и тетрадку под наволочку и вместе с простынёй сполз пониже, чтоб не передавить остаток. Он честно прикрыл глаза, но абсолютная темнота не уступала комнатной полутьме, пробитой следящим из-за штор зрачком уличного фонаря, рисующего из всего подряд ехидно угрожающие силуэты. Икар стянул чуть побольше одеяло сверху и, судя по жалобно-возмущённому взвизгу пнутого матраса над головой, немножко переборщил. Тогда он дотащил его до конца, свернул кое-как в кривую капусту и, зажав под мышкой, перебрался наверх. Брут сидел по-турецки, прислонившись к стене и чуть запрокинув голову. Икар вывалил плед ему под ноги и опустился на чужую подушку. — Ты чего не ложишься? — Я сейчас. Просто слушаю... Тревожно за них. — За кого?.. В ответ однокашник указал подбородком на кровать у двери. Там лежали двое новеньких, прибывших сегодня, мальчуганы чуть помладше их с Брутом. Чтобы не нарваться на очередных неприятелей, Икар не обратил на них внимания днём. Теперь, чуть подточив зрение без света, он вгляделся в их черты. Близнецы. Оба переползли на второй этаж, даже одеяло снизу не захватили, так и жмутся под одним. Вблизи, за столом они казались, как и положено, одинаковыми, только сейчас представились едва похожими. Из одинаковых разрезов посвёркивали совсем разные выражения взглядов. Уж точно они, вопреки другим близнецам, ни за что не сказали бы ничего в один голос. Оба тощие, сюрреалистично недокормленные, однако тот, что с краю, выглядит тяжелее, мускулистее, а прозрачные лодыжки лежащего у стенки кажутся тоньше запястий первого. Если бы они заснули, их ещё можно было бы спутать по выражениям лиц, но издалека было видно, как четыре больших глаза один в одного смотрят друг на друга. Курчавый поёжился, когда они заговорили — беззвучно, резано, словно на неком их общем языке, но различалось каждое слово. — Я хочу домой, — прошептал крайний с видом засидевшегося в гостях малыша. — А я не хочу. Неподдельная суть с обманчивой лёгкостью брошенных слов здорово тряхнула большего близнеца. Мальчик лежал спиной к Икару, но невозможно было не увидеть что-то судорожное, клинком сверкнувшее в зрачках. Он молчал, тихо дыша. Меньший отвернулся, но что-то изменилось и в нём. Вдруг Брут шевельнулся, быстро распутался и стал неслышно спускаться по стремянке на пол, в последний момент резким жестом остановив икаров вопрос. Тот, стараясь также не издать ни шороха, последовал за ним. Друзья пересекли заставленную комнату. Икар остановился в нерешительности. Брут, ничего не объясняя, опираясь одной только ногой о середину лестницы, внезапно взял ближайшего как-то причудливо за плечи и легонько потряс, но он даже не обернулся. Паренёк вскарабкался к нему, притянул к себе на колени и, высвободив правую руку, опустил её на спину второго, движением глаз позвал товарища, не до конца понимающего, что происходит и что от него хотят. Вдвоём мальчики кое-как усадили братьев, и только тогда Икар заметил пальцы, до боли сжимающие потёртые простынки, крепко закушенные губы и какие-то твёрдые слёзы. Вдвоём, изредка переглядываясь, Икар и Брут тихо ласкали не успевшие огрубеть руки, собирали с нежных висков рано потемневшие русые волосы, длинные и свёрнутые в жёсткие колтуны, не смея и совсем не умея иначе разделить их горе. Психологи посоветовали бы оставить детей одних, но, к счастью, таковых рядом не было. Оба привыкли наблюдать в этом доме ребят, чьи семьи ещё в корне оборвались вследствие прошедшей полвека назад войны. Если приходило пополнение, но в основном из других приютов. А может, они раньше не замечали, но теперь впервые видели таких, только-только вырванных, ещё, может, вчера обнимаемых кем-то родным. Юнец, доставшийся Икару, начал как будто слегка задыхаться. На личике его почти совсем незаметна была кожа, сквозь которую, смешиваясь с обликом, светились разноцветные сосуды. Он не хрипел и не бегал взглядом, наоборот, совсем остановил его и перестал даже дрожать. Икар испугался, что мальчишку может вырвать. Тот сидел, согнувшись, и не ощущал его прикосновений, даже слёзы шли медленно, хотя ничто не могло задержать их на фарфоровых щеках. Было в этой фигурке что-то старческое, внушившее Икару уже ужас. Было что-то глубже, глубже обычной скорби. Второй тоже не видел и не слышал обнимавшего его и нежно шикавшего что-то Брута. Он шумно дышал попеременно носом и ртом, взор его из-под опущенных ресниц слепо бился где-то в дальнем углу, а почему-то сильные руки продолжали до дыр сжимать ткани одежды и постели. В какой-то момент он защипнул и кусочек брутовской майки, так и держал её. Нет, он видел, но не верил в виденное и не знал его. На ребёнка напало незнакомое, до животного объемлющее отчаяние, каждой его клетке ранее чуждое. Сознание било его едва только прошедшими кадрами, прежде согревавшими его, а теперь мучавшими чуть не до остановки крови. Брут вспомнил, как и сам предавался подобному чувству, когда всё бы отдал за ещё секунду из прошлого и всем сердцем не веришь... Порывисто, но со всей аккуратностью он стиснул незнакомого мальчика, желая передать ему хоть немного чего-то, чего сам не знал, и слегка дрогнувшим мизинцем провёл по мокрым крепким скулам, задетым первыми прыщиками. Бруту показалось, что отрок без звука кричит, и он поскорее спрятал свои глаза в его спутанных вихрах, едва совладав с собой. Прошло немало времени, вероятно, пара часов, прежде чем безмолвный плач высушил горла близнецов настолько, что на слёзы уже не хватало организма, и братики лишь тихо сидели, не разбирая дыхания, не чуя слуха и зрения. Икар прижал своего неловко, спиной, куда-то к сердцу, и ему чудилось, что это от его ударов мальчик вздрагивает временами. Икару становилось жутче и жутче, будто что-то страшное, настигшее этих двоих, ещё не закончилось, ему вспоминалась картинка, увиденная давно, в начальной школе в каком-то учебнике. На картинке такой же, как он тогда, кудрявый малютка сидел на коленях среди слишком ярких даже для Полиса травинок и держал на пальцах, не сжимая ладошек, мёртвую птичку, чёрную с яркой грудкой — ласточку, и смотрел, как будто молился ей, притом изящные плечики были сведены в испуге. Так и Икар теперь боялся переломать и без того убитое, сделать хуже, больнее. Когда они проснулись, было уже почти совсем светло, однако до утра было ещё далеко — так бывает летними ночами. Брут с Икаром почти единовременно раскрыли глаза. Между ними лежали оба брата — засыпали ли? Оба смотрели на них и теперь видели. Все четверо расположились ногами к подушке. Один из близнецов что-то коротко шепнул, едва шевельнув окаменевшими губами, но спросонья разобрать ничего было невозможно. Брут вздохнул и накрыл своими ладонями их тонюсенькие кисти — под левой уместилось две, из-под правой выглядывали верхние фаланги. — Как зовут вас? — Карамон. — Рейстлин. Мальчики сдвинулись лопатками друг к другу. Старшие обняли каждый сразу двоих. Те не сопротивлялись, один из них даже, почти интуитивно, обвил под локтями тело Брута невесомыми ручонками с полосами мышц, без житейской доли жира выпирающих рельефом. Близнецы, абсолютно выжатые и немного смущённые происходящим, приподняли головы. Убедившись, что хранители их спят, Рейстлин, стараясь не придать голосу излишнего оттенка, тихо-тихо шепнул на ухо брата: — Хорошо, что дети здесь... такие. С этим хоть... повезло. — Такие — добрые, — ещё тише ответил Карамон. И Икар, и Брут выдали себя, одновременно дрогнув. "Растрогались," — с присущим возрасту пренебрежением решил Рейст. Но ребята боялись теперь за наступающее утро.