Неправильные цели, неправильные средства

Джессика сидела на кровати, расчесывая волосы и готовясь ко сну. Пол провел в комнате Фейда больше трех часов, и это ее беспокоило: он казался слишком увлеченным этим мальчиком Харконненов. Даже при всей своей подготовке в Бене Гессерит ей было трудно понять, каковы истинные мотивы Пола, желающего подружиться с Фейд-Раутом. Как он сам заявил, в этом была определенная политическая выгода, но она не могла поверить, что это единственная причина подобного поведения. Заводить друзей ради политической выгоды означало устраивать напряженные чаепития и формальные прогулки по дворцовым садам, а не дуэли при первой встрече, за которыми следовали три часа молчания в личных комнатах. Возможно, это была просто возможность впервые в жизни завести друга своего возраста. Джессика сокрушалась, что у Пола никогда не было товарищей по играм, но, будучи сама таковой, не могла представить, чего ему не хватает. И все же, возможно, это желание сблизиться с Фейд-Раутом проистекало из любопытства, из потребности в других людях его возраста. Если это так, то она надеялась, что второй мальчик обладает такой же наивностью, но подозревала обратное. Она сомневалась, что у Фейда были настоящие друзья на Гьеди Прайм, и, вероятно, он был гораздо более одиноким и замкнутым, чем сам Пол. Барон не проронил ни слова в знак протеста против решения Императора отправить Фейда подальше от дома и оставить его в руках врагов, возможно, для убийства, пыток или чего похуже. Она могла представить, как это могло повлиять на мальчика. Однако ей также было трудно поверить, что барон отправил Фейда в руки Атрейдесов без какого-либо плана воспользоваться им. Судя по тому, как он себя вел, Фейд, похоже, не испытывал никакого непреодолимого желания напасть на них с применением силы и не ждал от барона знака, что ему следует это сделать. Его движения и поведение были слишком вялыми, слишком утомленными, чтобы походить на поведение бойца, ожидающего приказа. Он был похож на одинокого подростка вдали от дома, и это само по себе ее беспокоило. Она знала, что существуют методы вживления мыслей или управляющих кодов в мозг человека, не позволяя ему осознать этого. Извращенный ментат барона, Питер де Врис, был известен такими методами, а также другими психологическими и физическими пытками, о которых даже думать противно. Возможно, Фейд и сам не знал, какую роль ему пришлось сыграть, прибыв сюда… Возможно, его попытки добиться дружбы Пола были частью этого. Хотя, поразмыслив немного, она поняла, что это не совсем так: она знала, что не Фейд активно добивался внимания Пола, а наоборот, и это возвращало ее к мучительному вопросу «почему». Она ничего не могла сделать, кроме как вызвать Фейда на допрос, так что оставалось только ждать и искать признаки. Она посмотрела на Лето, который сидел за большим столом в их комнате и изучал показатели недельного урожая специй. Обычно она старалась не беспокоить его, когда он так работал, но тут не удержалась. — Что ты думаешь об этом мальчике Харконнене? Пол провел с ним сегодня три часа в его комнате. Тебя это не беспокоит? Лето повернулся в своем кресле и посмотрел на нее мягкими глазами. — Я думаю, он просто мальчик, как ты и сказала. Мы вызвали врача, чтобы он осмотрел его, когда он прибыл, и не нашли ничего необычного. Я видел больше солдат, агентов и шпионов, чем могу сосчитать, и ни один из них не проронил ни слезинки, не говоря уже о том, что вчера я оказал ему любезность. Я уверен, что ты и сама это знаешь. — Но как же извращенное программирование ментата? Он бы даже не понял, что заложено в его подсознании. — В таком случае мои предыдущие слова остаются в силе. Пока что он кажется тем, кем кажется: испуганным, одиноким мальчиком, и пока мы не увидим никаких доказательств существования такой программы, мы будем воспринимать его именно так. — Он опустился перед ней на колени и прикоснулся к ее щеке. — Тебе нужно провести с ним некоторое время, любовь моя. Ты самая любящая мать, какая только может быть в галактике, а он — потерянный ребенок. Насколько я знаю, у Фейда никогда не было матери, а его отец был убит старшим братом. Если его так воспитывали, удивительно, что он вообще остался в здравом уме. — Но как же Пол? Разве ты не боишься, что они могут сблизиться? — спросила Джессика, нахмурив брови. Она пыталась понять справедливость слов Лето о Фейде и хотела держать возможную угрозу подальше от своей семьи. — Пол добрее и умнее нас обоих. Я знаю, ты тоже это понимаешь, так почему бы не довериться ему? Я сожалею, что у Пола в жизни было мало возможностей для выбора, а у Фейд их наверняка еще меньше, так почему бы не позволить им выбрать друг друга? — Почему ты говоришь о нем так, словно он ребенок, а не Харконнен? Это слишком сильно мутит воду. — Потому что он и есть ребенок, любовь моя, а вода по своей природе мутная. Поговори с ним, проведи с ним время, и ты увидишь. Чем-то он напоминает мне Пола, да и Дункану тоже, а если Дункан начинает привязываться к Харконнену, значит, в нем есть что-то заслуживающее привязанности. После этих слов Джессика замолчала. В ее глазах мелькнуло множество эмоций, которые Лето не мог разобрать. — Ты боишься его, — наконец произнес он с сомнением. Джессика подняла голову и посмотрела на него, удерживая его взгляд с невероятной твердостью, которая ошеломила его, прежде чем она нашла в себе силы заговорить. — Я беременна, Лето. — Не успела она договорить, как Лето крепко обнял ее, осыпая поцелуями ее лицо и шею. — Тогда почему ты выглядишь такой испуганной, любовь моя? Это замечательное событие. — Он посмотрел ей в глаза и широко улыбнулся, прищурив уголки глаз. — Наша семья растет, и я не позволю ничему в этом мире причинить ей вред. Клянусь своей честью как Атрейдеса и как твоего мужа. Я знаю, это страшно; я боялся с того момента, как мы ступили на Арракис, но если мы справимся с этим, мы станем семьей… все мы. Джессика кивнула и пустила слезу по щеке, спрятав лицо в его рубашке. Она подумала, что семья — странная и могущественная сила. *** Фейд не помнил, как заснул, и уж точно не собирался делать это, когда рядом с ним сидел Пол и наблюдал за ним. Он проснулся один, с ощущением, что весь предыдущий день был какой-то иллюзией. Выглянув в окно, он понял, что уже утро, и осознал, что понятия не имеет, как долго проспал. Врачи Атрейдесов не шутили насчет этих маленьких голубых таблеток, — подумал он, потирая глаза. На несколько мгновений он забыл, где находится и что произошло, вернувшись к старым привычкам и решив, что ему нужно заказать кувшин вина, чтобы прояснить голову. Герцог Лето, Дункан Айдахо, Пол. Это было слишком сложно осознать, и он снова опустился на диван. Он с силой надавил ладонями на глаза, так что перед его взором вспыхнули яркие пятна, и издал протяжный стон. Сначала герцог со своими разговорами о семье, доброте и заботе, от которых щипало глаза и скручивало живот, а потом его проклятый сын со своим дурацким чайным сервизом. Резко открыв глаза, он судорожно оглядел диван вокруг себя и, ничего не найдя, сбросил одеяло, чтобы тщательнее обыскать комнату, проверив стол, пол и под кроватью. Ничего. Воспоминания о том, как он направил кинжал на Пола, а затем на себя, были настолько затуманены смятением и отчаянием, что он почти заподозрил, что Лето накачал его наркотиками, когда пришел поговорить, хотя знал, что это не так; эмоции, затуманившие его память, не были новыми или искусственными. Однако последние десять лет он сдерживал их с помощью проверенных семейных методов контроля власти и гедонизма, чему быстро научился по прибытии на Гьеди Прайм. Здесь, однако, у него ничего этого не было. Какие бы лекарства ему ни давали, вместо блаженства они вызывали кататонию и ничем особенно не помогали, кроме как погружали его в бессознательное состояние на несколько дней, как он мог предполагать. Он встал, потянулся, сморщившись от следов одежды и дивана на коже, провел рукой по груди и размял плечи, а затем яростно затрясся всем телом, словно пытаясь прогнать туман из мозга через уши. Пол Атрейдес забрал свой кинжал. Он также забрал чайный сервиз, но оставил тарелку с маленькими пирожными и записку, написанную мелким, размашистым почерком. Фейд поднял ее и, прищурившись, вгляделся в текст. Я оставил тебе пирожные. Подумал, что ты будешь голоден, когда проснешься. Прости, что не предупредил тебя о успокоительном. Пусть кто-нибудь позовет меня, когда ты проснешься, если захочешь прогуляться или устроить поединок, чтобы проветрить голову. Пол. Он скомкал записку и бросил ее на пол, взял пирожное и сунул его в рот, внезапно почувствовав себя очень голодным. Оно было немного суховатым, так как пролежало бог знает сколько времени, хотя, учитывая, что оно было произведено на Арракисе, в нем, вероятно, изначально не было много влаги. Мрачно жуя, он поднял с пола записку, развернул ее и положил на стол, а затем снова сел. Он заснул. Он заснул, когда в комнате находился Пол Атрейдес, и тот видел его без сознания, слабым и беспомощным. Странно, но после первого приступа паники он понял, что доверяет этому Полу Атрейдесу. Пол был в его комнате, когда Фейд не мог защититься, не мог ничего сделать, но он был уверен, что Пол ничего ему не сделал, не прикоснулся к нему, не причинил ему вреда. У него даже возникло подозрение, что Пол убрал кинжал скорее из опасения, что Фейд причинит вред себе, а не кому-то другому. Он вспомнил, как спокоен был Пол, когда он приставил кинжал к его горлу. *** Пол проснулся от неожиданности, его волосы прилипли ко лбу от пота. Одеяла казались липкими и тяжелыми, и он сбросил их, но тут же почувствовал себя голым и уязвимым. За последние несколько дней он слышал шепот и видел проблески будущего, но ничего настолько реального и осязаемого, как видение, от которого он только что проснулся. Даже закрыв глаза, он все еще мог видеть его: Фейд, лежащий в луже крови на полу огромного космического корабля, затем на полу дворца, а потом в пустыне, с волосами, слипшимися от песка и крови. В каждом видении он видел нож, вонзающийся в мягкую плоть под подбородком; лезвие сверкало между зубами и доставало до мозга. Его глаза закатились назад, белые, жуткие на фоне изящных черт лица и темно-красной крови, стекавшей по шее и запутавшейся в волосах, цвет которых был так близок к цвету крови, что можно было притвориться, будто ее там нет. В одних видениях этот нож был знакомого серебристого цвета, как маленький кинжал, который Пол носил на бедре, в других — странного, но знакомого молочно-белого цвета, на котором кровь, казалось, почти светилась. В каждом видении Пол с одинаковой мрачной уверенностью понимал, что именно он воткнул этот нож, что именно он запрокинул голову Фейда и воткнул его. Иногда с грубой силой, но иногда с такой осторожностью, что это граничило с благоговением; при этом в его собственной голове оставался призрачный кинжал, который, как он знал, никогда полностью не исчезнет. Он много раз видел, как Фейд убивает его, но перспектива того, что они поменяются ролями, пугала куда больше. Возможно, отчасти это объяснялось тем, что Пол никогда не убивал людей, а обучение в Бене Гессерит заставило его глубоко осознать свою смертность. На самом деле он знал, что именно вид Фейда, распростертого на полу и истекающего кровью из-под подбородка, пугал его. Мысль о том, что Фейд может исчезнуть и провести последние минуты жизни, ненавидя Пола каждой клеточкой своего существа за то, что он так поступил, мучила его. О чем он не мог и не хотел думать, так это о том, что в некоторых видениях выражение лица Фейда было таким нежным; его тело было практически готово принять этот нож, даже желало его. После того как накануне Фейд провел лезвием по нежной коже своего подбородка и шеи, думать о том, что это значит, было слишком тяжело. Было еще утро, но временная дезориентация от видений все еще давила на Пола, и он не мог понять, что это может значить. Он подумал о Фейде, которого с неохотой оставил спящим на диване после действия успокоительных. Пол задавался вопросом, что Фейд может подумать о нем, как отнесется к пропаже ножа, как воспримет записку и тот факт, что Пол вообще ушел. Значительная часть его, почти вся, хотела остаться, когда он понял, что Фейд заснул. Он взял с полки Фейда один из учебников по истории и начал листать его, ненадолго поддавшись заманчивой идее остаться, присмотреть за спящим юношей и убедиться, что с ним все в порядке и что, когда он проснется, он будет в безопасности. Конечно, такой вариант не был возможен — мать выломает дверь через несколько часов, он был уверен в этом, и он не знал, захочет ли Фейд видеть его, когда проснется. Пол знал множество причин, по которым оставаться в комнате Фейда на ночь, чтобы понаблюдать за тем, как он спит, было и будет губительной идеей, и все же оставить его одного, свернувшегося на диване, такого маленького и одинокого, было одним из самых печальных поступков в его жизни. Фейд не хотел говорить, что его расстроило, а Пол не хотел ничего выяснять, но он никогда не чувствовал себя таким беспомощным и бесполезным, как в тот момент, когда встретил глубокую печаль в этих ясных голубых глазах. Ему было интересно, что Фейд думает о записке и захочет ли он снова увидеть Пола. Пол очень надеялся на это: с новым видением он еще острее ощутил опасность их положения. Образ смерти заползал в каждый уголок его сознания и смешивался с образами любви и страсти, которыми он так дорожил.