невинность

— Расслабься и получай удовольствие. — Я видел пару видео, которые начинались с тех же слов, — заткнуться хотя бы на половине своего словарного поносa Сатору не умеет. Сугуру смотрит на него этим своим долгим нечитаемым взглядом, который можно интерпретировать от «я дружу с идиотом», до "остановись, пока я не прогнал тебя из своего кабинета"? Остановиться? Трижды «ха». Годжо Сатору не останавливается, а только топит педаль газа кринжа в пол, выкручивает радио на максимум и несется. Возможно, навстречу собственной погибели, а возможно в Вальгаллу (Сёко любит повторять, что Годжо умрет не своей смертью). Он как будто едет по трассе со скоростью двести, где ограничение сорок. Тормоза сгорели к чертям, а благоразумие он проехал три километра назад. (Извините, а эта точка точно была на его жизненном пути?) Знойное лето, считанные денечки до отпуска, работа, от которой сводит скулы и хочется спрятаться. Где-нибудь под тенью разлапистых листьев пальмы и попивать коктейль прямо из кокоса. Рядом будет валяться Кенто и наслаждаться шумом волн, что накатывают вместе с морскими брызгами и лижут голые пятки. Сатору хотел бы на Гавайи (чудесное место). Нанами купил им билеты, не понятно куда, Гето сказал, что присоединится. По большей части, чтобы собирать у местного населения легенды и лечебные травки, раскладывать в барах Таро и мурчать своим чарующим голосом что-то в стакан саторового виски. В общем и целом, они не должны были пересечься раньше аэропорта в субботу, но судьба и больная спина решили иначе. Ноющая поясница, скованность в шее, неправильный образ жизни… Сугуру читал ему лекцию, долго и нудно о том, как правильно нужно питаться, вспоминать про спорт-зал не раз в столетие и ходить не только в качалку, но и на растяжку (о, Годжо знает растяжку, на которую бы сходил. Эй, Сугуру, твои пальцы случайно не в розыске? Да?! Почему бы тебе не спрятать их во мне.). И там было что-то еще про количество потребляемого сахара, Годжо к этому времени, если честно, уже не слушал, а смотрел на то, как умело длинные узловатые пальцы расставляют по массажному кабинету благовония и поджигают их. Еще мозг подозрительно вытек в трубу на моменте, когда этот спокойный дурманящий голос выдал: — Раздевайся и ложись на стол. Гето закалывает волосы в небрежный пучок. Гето раскладывает на тумбочке массажные масла. Гето приносит полотенце и жесткую пошло-розовую подушку. Гето… — Сатору? Сатору думает, что он подросток в пубертате, которому повезло оказаться в своей самой мокрой и грязной мечте. Мечта закатывает рукава льняной рубахи и выжидающе смотрит насмешливыми темными омутами куда-то в район солнечного сплетения и дурацкого-дурацкого либидо. Ему пиздец. Разом, кстати, потерялись все язвительные колкости про массаж с дополнениями и шутки в стиле: а массаж простаты ты тоже делаешь или это за отдельную плату? (Но он шутил так много раз на эту тему, что шутка набила оскомину). Гето этих приколов наелся на жизнь вперед. — Ага? — Раздевайся, — его щелкают по носу и этот аскетичный монах-наверное-асексуал, со своей лживой улыбкой дьявола, отстраняется, возвращаясь к каким-то своим делам. Эй! Это Годжо, вообще-то, должен быть таким потрясающе соблазнительным, чтобы Гето, мать его, Сугуру понял, кого проебал, подавшись в массажиты-тарологи-гомеопаты. Это он — миллиардер, филантроп и плейбой, разве что без железного костюма, но это сущие формальности. Это он должен наводить гей-панику, а не ловить ее, смотря на своего лучшего друга тире любовный интерес всей жизни. Он цепляет краем ногтя пуговицу на рубашке, собираясь устроить стриптиз, жалкое зрелище, если подумать. Обычно, ему достаточно щелкнуть пальцами и трусики летят к его ногам. «Обычно» не работает с Сугуру вот уже н-ное число лет подряд. Кенто-кун выдал базу из баз: поговорить словами через рот. Но это херня. Разговоры — это для сопливых романов и тв-шоу по вечерам. В реальной жизни, каждый разговор в жизни Годжо заканчивался криками, обвинениями в нарцисизме и бесоебстве. Простите, Сатору и так в курсе. Правда в лицо ощущается грязной тряпкой, что липнет к чистой коже. Идите нахер, в общем, он ебал чужое мнение в рот и во все щели, в целом, тоже. Рубашка, джинсы от Вествуд (самое гейское, что было в его гардеробе), черные облегающие хипсы. Сатору цепляет белье большими пальцами, на манер пресловутой институтки из второсортного ролика про девственницу. — Прям с бельем? — Да, Тору, с бельем, — будто с маленьким ребенком разговаривает Гето, он сдувает темную, выбившуюся из пучка, челку и поднимает взгляд от экрана смартфона. — Если так хочешь, я готов протянуть тебе руку помощи с этим вопросом. Он одаривает Годжо лисьей хитрой ухмылкой и тянет раскрытую ладонь к темной ткани. — Воздержусь, — нет, ну это действительно, как минимум, не честно! /// Его это сломает. Сатору понимает это слишком отчетливо, когда умелые руки проходятся по напряженным мышцам спины, надавливают на выступающие позвонки, очерчивают какие-то неизвестные ему точки, от которых хочется дрыгать ногами и посмеиваться. Сугуру не спешит. Изучает его тело, будто собирается закусить им на обед, щупает, ласкает, трет напряжение между пальцев, рассыпая его в прах. Руки у него… чуткие и будто живущие своей отдельной жизнью. Полотенце на бедрах грозит сползти вниз, при любом неудобном движении, на кожу льется разогретое масло. Оно вязкое, золотистое, Сатору не видит, но знает. Чувствует окутывающий флером аромат сандала. Непонятно, правда, это от масла, благовоний или Гето. Он любит незатейливые запахи, одеколоны, что отдают древесной пылью и лесом. Рот непроизвольно приоткрывается и нарушить тишину таким жадным, но необходимым стоном, кажется кощунством. /на его надгробии будет значиться: умер на массажном столе/ — Если ты не расслабишься, — тепло ложится настойчивым движением ладоней на пояснице. Гето мнет выступающие ямочки. — Мы далеко не продвинемся. О. Сатору уже продвинулся. Прямо по направлению к инсульту, инфаркту и другим сердечным болезням. Он официально будет первым человеком, который умрет от того, что не может выразить, насколько ему хорошо. Умора и позорище. — И меня пугает, что великий Годжо Сатору молчит. — Хочешь, устрою тебе лекцию об эпохе Хэйан? И о том, какой невероятный вклад Рёмен Сукуна оказал на развязывание междуусобных войн между мелкими феодальными государствами? Гето — рассыпается в громком мурлыкающим смехе. Если бы кошки умели смеяться… если бы кошки умели говорить, они звучали бы как Гето Сугуру. Абсурдная глупая мысль, что заставляет кости становиться желе. Неровный выдох опаляет кожу за ушком, два больших пальца надавливают на участок копчика рядом с полотенцем, что грозит соскользнуть к чертям в любой момент. Возбуждение скручивается внизу жарким мокрым узлом, который требует-требует-требует унять эти искры, либо подлить еще немного масла в огонь, либо наконец потушить его к чертям. Годжо вздрагивает. — Я буду рад услышать что угодно и послушать просто о том, как проходят твои дни в кресле генерального директора фирмы отца. Даже если ты снова будешь жаловаться на дрянной кофе, тупых стажеров и те ужасные лабутены Мей Мей, — успокаивающие нотки и… Руки Гето ловко обходят барьер приличия в виде полотенца, оказываясь на ногах Годжо, превращая в желе уже их. Чужие-родные сильные руки, на удивление мягкие пальцы, масло, льющееся на разгоряченную кожу. Напряжение пропадает из ног и мозг сбивается в кучку. Все что выходит у Годжо сейчас - это позорно не заскулить, когда подушечки очерчивают нежное местечко под коленками, щекоча его и вырисовывая одному Сугуру известные узоры. — Так что там со стажерами? Годжо неразборчиво бурчит в жесткую подушку «нормально», ерзая голыми бедрами по столу. — Они не тупые, — остатки его умственных способностей падают в темные мускусные воды Леты, стоит Сугуру взяться за стопы. Годжо скребет ногтями кожаную обивку, утыкается лбом в пошлый розовый покров массажного столика. — Все не так плохо и… боже блять, сделай так еще раз? В воздухе что-то окончательно стирает грани разумного, Сатору предпочитает думать, что виноваты благовония, чертов трудоголизм Нанами, что передается судя по ощущениям, воздушным путем и вот, рядом с Сугуру все развеивается прахом. Вспоминается океанариум Окинавы, как они юные и счастливые наперегонки с Рико носились по бесконечности морской синиве, липли лбами, щеками, носами к холодному стеклу, радостно высматривая касаток, акул, морских ежей и прочих обитателей подводной фауны. Сатору думает о горячих ладонях на собственных ногах, что умело разминают затекшие стопы, думает о ромашковом чае без сахара и самом черном кофе на свете, что отдает кислотой. Думает о смехе, солнечном лете и грядущем отпуске. Думает, что он рекордсмен по проебанному времени и что в отпуске они с Сугуру обязательно поговорят. Обо всем. О многолетней влюбленности, о его ладонях на заднице Годжо, о его чудесном смехе, о… /о его ладонях на заднице Годжо сейчас?! / С губ срывается рваный выдох и сформировавшийся в зачатке стон. Масло льется тонкой струйкой на мягкие половинки, что беззастенчиво тискает одна наглая рука. — Не шевелись, — почти приказ, брошенный, как несчастное полотенце на пол. — У тебя зажимы всей крестцово-поясничной области. Если не сниму их сейчас, потом будет хуже. — И делать это надо, сняв с меня трусы и заливая масло прямо мне в… — скользкие пальцы ныряют меж бедер и проходятся по тяжелым гладким яичкам. Удовольствие откликается по всему телу, а сладкий, тягучий всхлип и скулеж в одном флаконе, рушат образ, хоть какой-то благопристойности всего происходящего. Мятное дыхание на коже у виска. — Я не расслышал, — ехидно, наигранно невинно произносит это чудовище в человеческом обличье. — Можешь повторить последнюю фразу? /// — Ты наглый извращенец, который воспользовался моей невинной… аргх… Он запрокидывает голову, цепляясь пальцами за широкие плечи отчаянно и жадно, будто путник в пустыне, ищущий свою последнюю надежду в оазисе. Годжо мелко дрожит, разводя колени шире и позволяя Гето нагло устроиться между ними, пока его ладонь неспешно ласкает их члены. Контраст кожи и размеров, Сугуру толще, тяжелее, крупнее. Рот предательски наполняется слюной, стоит представить… представить все, что там Годжо навоображал себе за столько лет. Большой палец дразнит чувствительную головку, обводит уретру, стирая выступившую белесую каплю предсемени. Из-за обилия массажного масла, мокрый звук шлепков чудится откровеннее некуда. Сугуру, наглый, опьяненный и довольный прикусывает уголок губ. - «Ты» и «невинный» - не те слова, которые могут пересекаться в одном предложении, Тору, — смазанный поцелуй отдает шоколадом с вишней и перцем. Губы печет, а сладость послевкусия бежит по венам, вместе с фантомным привкусом крови. — Хоть себя не обманывай. Пришел, притворился самой наивностью, про хипсы эти несчастные спрашивал… а сам лежал, весь готовый и жадный, побритый специально для меня? — Закажу майку с принтом «брею яйца для Гето Сугуру». Очаровательный порочный смех остается мелкой пыльцой и сладостью на коже. — Надеюсь, весь отпуск ты проходишь именно в ней, — смех и грех, порок, как он есть. — Да ты бы кончил без рук, только от массажа, если бы я не прервал твой маленький спектакль. Имей совесть, малыш, я спас тебя от позора. — Малыш?! — Годжо сдувает влажные от пота белые пряди с глаз, и смаргивает выступившие слезы удовольствия. Темные реки Леты в глазах напротив наслаждаются его разрушением. Кусочек за кусочком. Кирпичик, за кирпичиком. На его надгробной плите будет значиться: умер на массажном столе. — Что за гнусные… ох, бля… Сатору откровенно кричит, толкаясь бедрами вперед навстречу ласке, пытаясь ускорить оргазм. Мокрый язык облизывает край ушной раковины, ножки столика скрипят и наверняка оставят следы на полу. Господи, как же похуй сейчас. Абсолютно на все, кроме… кроме умелых рук и бархата голоса. Закрыть глаза и спрятаться от этого внимания, кажется, единственным выходом и спасением. — Малыш. Растерянный, гордый и несносный, — есть нечто неправильное в том, что Сугуру неприлично одетый, лишь приспустил свои чертовы черные шаровары и белье, нависает над Годжо и с каждым движением руки вниз-вверх ломает что-то внутри. — А еще послушный, когда на грани, верно, Тору? Чем ближе к оргазму, тем больше стараешься угодить, подстроиться под ритм и так жадно ждешь ласки? Большой палец надавливает на губы, вынуждая приоткрыть рот и впустить его во внутрь. Гето давит подушечкой на язык, нижнюю челюсть, так что та затекает, а ниточка слюны стекает из уголка губ. — На колени. И тело повинуется быстрее, чем мозг успевает осознать. Он шумно скатывается на пол, продолжая держать рот открытым, когда горячие вязкие капли оседают на лице и волосах. Годжо причмокивает губами, облизывается и утыкается носом в чужое бедро, рвано выдыхая и спуская в собственную ладонь. Его не просто накрывает, а скорее сносит, до белого шума в ушах и животного стона, он неосознанно трется о ногу Гето, пока тот удерживает его голову рядом с собственным пахом. — Умница. От похвалы с члена вытекает жалкая струйка и пачкает собою индийскую роспись ковра. Черт. По щеке стекает густая капля чужого семени. /// — Извращенец. — Извращенец тут только ты, — длинные пальцы давят на сжимающееся тугое колечко мышц. — А я собираюсь припомнить тебе каждую шутку про массаж простаты, со времен начала моей карьеры массажиста. И этот лисий прищур не сулит ни хрена хорошего. Сатору шумно сглатывает и упирается руками в массажный стол. Не то, чтобы он против такого вида массажа. Да и при учете того, сколько именно шуток он отпустил на эту тему в свое время… ночь его ждет поистине незабываемая. Теплое масло льется в ложбинку меж бледных ягодиц.