summertime

Ким Рэбин растерянно смотрит в экран ноутбука, на котором открыта программа для создания музыки. Смотрит и смотрит, пока экран не гаснет. Теперь Ким Рэбин растерянно смотрит на своё тёмное, едва различимое отражение в тёмном экране. И совершенно не чувствует себя лучше. Тяжёлый вздох также не облегчает, но зато привлекает к нему внимание. Чёрт. — Рэбин-а? Что такое? Пак Мундэ-хён смотрит как всегда спокойно и как будто чуточку ласково, отчего в груди становится одновременно и хорошо, и как-то тоскливо. Так бабушка смотрела на него маленького, виновато опустившего голову, всего в клубнике и земле, а после ласково гладила по голове, заставляя слёзы течь по лицу. Сейчас, когда он чувствует себя таким же виноватым, как в детстве, в глазах тоже знакомо пощипывает. Только бы не заплакать. Хочется ответить, улыбнуться и махнуть рукой — но кажется, что если он откроет рот, то точно расплачется. Удивительно, но Пак Мундэ-хёну оказываются не нужны его объяснения — он просто подходит, кладёт руку на плечо и мягко поглаживает пальцами. Каким-то образом, совершенно неожиданно становится легче. Тяжесть с плеч и с сердца сходит, словно волнами, при каждом движении чужих пальцев. Глаза всё ещё немножко влажные, но плакать вроде бы больше не хочется. Вроде бы. — Нет вдохновения? — Пак Мундэ-хёну требуется всего один взгляд на выключенный ноутбук, чтобы понять суть проблемы. Ким Рэбин не удивляется, потому что, ну, это же Пак Мундэ-хён. Было бы странно, если бы он не догадался. — У меня есть идеи, куча идей, много мыслей, даже слишком много, но сколько бы я их не комбинировал и перетасовывал, их всегда либо слишком много, либо слишком мало, и получается то слишком громко и шумно, то просто не цепляет, и… Ким Рэбин судорожно выдыхает — слишком быстро протараторил, даже вздохнуть было некогда — и хочет продолжить речь, но… Кажется, ему и сказать больше нечего. Какой кошмар. Пак Мундэ-хён, как всегда спокойный, молча кивает и активнее гладит за плечи — молчаливо утешает. Сейчас Ким Рэбин научился считывать эти маленькие, едва заметные жесты и определять по ним если не все мысли хёна, то хотя бы их направление. Это чувство вызывает гордость где-то внутри. — Тогда, может быть, попробуем так? — Руки Пак Мундэ-хёна перемещаются с плеч на голову и закрывают уши, достаточно плотно, чтобы перекрыть шум с улицы и гудение техники, но не голос самого хёна, приглушённо вливающегося в уши: — Просто посиди в тишине какое-то время, чтобы никакие посторонние звуки не мешали и не отвлекали. А потом снова прислушайся к окружающему миру. Попробуй. Голос хёна затих, и через его руки, держащие голову крепко, но как-то мягко, не доносилось никаких звуков, и на секунду Ким Рэбин остолбенел от этой тишины, в которой его мысли стали звучать так громко, словно эхо волнами отражалось от черепа изнутри. А потом они стали тише, и тише, и тише, пока в голове не зазвенело от пустоты и тишины. Ким Рэбин открыл рот, желая попросить Пак Мундэ-хёна убрать руки, но не успел — хён, словно почувствовав его желание, медленно убрал одну руку. Шум волн был первым звуком, ударившим по ушам — открытая терраса дома на берегу моря, который они всей группой сняли на четыре выходных дня, совершенно не препятствовала проникновению звуков снаружи. Колыхание занавесок на ветру. Свист чайника где-то через стенку, на кухне. Мерное гудение кондиционера. Ошеломлённый неожиданными звуками, Ким Рэбин не сразу понял, что Пак Мундэ-хён уже давно отошёл в сторонку и молча за ним наблюдает. А потом чужие уголки губ едва заметно приподнимаются: — Ну как? Ким Рэбин не может ответить — слов в голове совсем нет, только музыка-музыка-музыка. Но Пак Мундэ-хён понимающий, поэтому Ким Рэбин не отвечает, вместо этого быстро включая ноутбук и торопливо записывая то, что звуковыми волнами бьётся в его голове, в надежде что позже, прослушав это, Пак Мундэ-хён всё поймёт. Пак Мундэ-хён действительно слушает. И действительно понимает.