Интервенция прозы: не верьте в рифму

Wie schön, o Mensch, mit deinem Palmenzweige Stehst du an des Jahrhunderts Neige, In edler stolzer Männlichkeit, Mit aufgeschloßnem Sinn, mit Geistesfülle, Voll milden Ernsts, in tatenreicher Stille, Der reifste Sohn der Zeit, Frei durch Vernunft, stark durch Gesetze, Durch Sanftmut groß, und reich durch Schätze, Die lange Zeit dein Busen dir verschwieg, Herr der Natur, die deine Fesseln liebet, Die deine Kraft in tausend Kämpfen übet Und prangend unter dir aus der Verwildrung stieg! Раскаленный крест, вылитый из золота, мерцал ярче огня, отражаясь птицей фениксом в глазах мальчишки, которого из последних сил уносила на руках пожилая госпожа, спасаясь вместе с ребёнком от стремительно настигающего их пожара. Крест излучал благоговение, наяву не имея абсолютно ничего связанного с божественностью. Мальчишка знал это, и поддался вероломству, нарушив клятву, некогда данную матери – и возненавидел Бога. На детском личике проступило сразу несколько несвойственных ребёнку выражений: страдание, ненависть, гнев и стыд. Они сцепились не на жизнь, а на смерть, раскаляясь от горячих слёз, что были отравлены горечью и сожалением. Как было ожесточено его нутро в тот вечер! Он продолжал смотреть вслед своего пылающего дома, безвольной куклой повиснув на плече у женщины. Вдруг, пожилая госпожа оступилась и испуганно вскрикнула, её босые ноги беспрерывно всё это время неслись прочь, не разбирая дороги, но наконец выдохлись, и потому она неудачно ступила на крутую тропу, тут же стремительно покатившись вниз не выпуская из своих объятий мальчишку. Мглистое небо окрасилось оранжевым оттенком, а едкий дым корчил различные страшные гримасы; он будто бы назло заимствовал их у людей, чьи вопли грохотали молнией в облаках, а лица искажались от страха перед неугомонной стихией огня.  Пожилая женщина с дитём стремглав скатились вниз, и оказались в колючей высокой траве. Женщина мгновенно взглянула на мальчишку в своих руках и прошептала, глядя за его спину: "Прочь от него, суеверие незапамятных времен!". Она посмотрела ребёнку прямо в глаза и произнесла: "Закрывай глаза, дитя, пожилая госпожа обязательно позаботится о тебе". Женщина аккуратно поцеловала его в лоб. Её лицо исказили явные следы печали, затем, она осторожно поднялась, вновь ступив на истерзанные ноги и устремилась прочь.

***

"Чосон, 1844 год"  — Хёнджин прочитал надпись на открытке, вклеенной в семейный альбом. У него есть небольшое пристрастие – всегда в путешествия брать с собой эту книгу и любоваться прошлым.  Обводя кончиками пальцев затёртые буквы на листах бумаги, неумолимая память на мгновение оживала, пробуждаясь от оков сна. Пожар – всё, что удалось сохранить Хёнджину в далёких ящиках своего сознания. Пребывая в омуте где-то на глубинах души, юношу вдруг вернул в настоящее чей-то звонкий смех. Оглянувшись, он заметил компанию молодых мужчин и женщин, что-то бурно обсуждающих.  Путь на пароходе из Германской Империи в Британию, куда направлялись все дамы и господа на борту, предстоял не лёгок. Oh, meinе Güte! Хёнджина хватило искреннее удивление. Как эти мужчины и женщины находят в себе силы так бурно вести дискуссии, ещё и при этом громко хохотать? В центре их компании оказался русоволосый юноша, чей смех отличался бархатным звучанием. В руках он держал различные листы и что-то с выражением читал, преувеличенно жестикулируя, чем самым и вызывал такой яростный отклик хохота у людей вокруг. Хёнджин настороженно присмотрелся к облику юноши и обратил внимание на восточные глаза и россыпь эфелидов, а после постарался прислушаться: — Не дал бы тот миг мне полнее блаженства, О милые нимфы, чем ваш талисман, – Из раковин донных само совершенство, К прекрасным ногам положил океан Компания вновь разразилась настоящим хохотом. Ныне Хёнджину больше не требовались объяснения, отчего так пленели дамы, и над чем так насмехались мужчины: обаятельный юноша зачитывал стихотворения Джона Китса, посвящённые соблазнению дам. Обстановка и вправду благоволила: шумные воды, что рассекались об козырёк парохода, плавные рисунки облаков и безупречный вид на горизонт. Любая легкокрылая душа не удержалась бы от минутного флирта. Это было отличное средство заполучить нужную возможность знакомства с кем-то на борту, чем и пользовался сообразительный юноша. Прозорливый, однако, молодой человек. Со стороны вновь послышался гармоничный смех, после чего Хёнджин вышел из раздумий и перевёл слегка хмурый взгляд на юношу. Его брови тут же безудержно вздернулись вверх, так как незнакомец, на чью персону он обратил внимание мгновение назад, откровенно сосредоточил своё выражение прямо на Хёнджине. Шум внезапно стих, а в глазах будто отражалась сумеречная луна, глядящая призраком ночи. Хёнджин почувствовал неизъяснимый трепет. Выходя из-за угрюмых туч, обладатель лунных глаз произнёс: – Мистер, присоединяйтесь к нам. Вы тоже фанат поэзии? – он по вампирски улыбнулся. Хёнджин ощутил себя разбитой лодкой у пенящегося прибоя, морским призраком, застигнутым штилем врасплох. Гомон возобновился, люди зашептались, а молодой человек, заговоривший с Хёнджином продолжал заговорщицки и по-лукавому улыбаться, будто озаряясь. Хёнджину нечего было возразить, потому он обратился с ответом к молодому мистеру: – Вы читали стихотворение Джона Китса, не так ли? – Хёнджин направился к шумной компании, не позволяя себе очутиться под влиянием чар обаятельного юноши, и нарочно приукрасил лицо хмуростью. — О! Так Вы действительно настоящий знаток этого дела? —  уточнил юноша, а затем представился. — Мистер Ли-Эдеван Феликс, — и аккуратным движением поклонился вниз, выражая почтительность.  — Мистер Хван-Стэнхоуп Хёнджин, — он ответил взаимным поклоном, одновременно воспряв духом для этой маленькой авантюры в виде беседы и продолжил, — Воистину светел восторг обладанья (Счастливец, к кому снизойти он готов!) - Не быть обойденным толикой вниманья Высоких, изящных и чистых умов, — Хёнджин вдруг проговорил окончание стихотворения, отчего сумеречные глаза юноши незаметно для остальных чуть приоткрылись в удивлении. Дамы захлопали в ладоши. Взор Хёнджина был аккурат направлен на мистера Ли, именно оттого он и разглядел мельчайшее изменение в настроении собеседника, и распознал удивление в его чертах. — Мистер Хван, я признаю своё поражение! Только, прошу Вас, прекратите испытывать моё нутро этим угрюмым взглядом! – мистер Ли вновь обнажил очаровательную улыбку, отчего лунные глаза стали полумесяцами. — Или же Вы таким чудным способом и своей хмуростью не просто испытываете меня, да и всех нас, а и проявляете угрюмые настроения к тому острову, куда мы все направляемся? — Мистер Ли развёл руки и перевёл взгляд на господ вокруг. — А может, Вы настолько осознанны в текущей теме, что всего лишь прибегаете к копированию политических настроений Джона Китса? — мистер Ли очевидно съязвил. Его слова отозвались тихой волной смешков. — Вы хотели сказать: "Прибегая к концепции "Отрицательной способности", Джона Китса"? — Хёнджин съязвил в ответ, и наконец улыбнулся. — Да и с чего Вам так показалось? — он чуть помолчал, призадумавшись, — хотя, Ваша правда, я действительно нынче пребываю в какой-то неопределённости, только вот, далеко не политической, как это наблюдалось у Джона Китса, а собственного давнего прошлого. Британия весьма унылая держава, не согласитесь ли? Допустим, я заболел её хмуростью.  Мистер Ли склонил голову вбок и улыбнулся точь как настоящий вампир — завлекательно. Показалось ли, или кажется он оценил своеобразный юмор? Также догадки Хёнджина, что мистер Ли проявил интерес к его персоне не просто из чистого любопытства и слишком унылого вида самого Хёнджина, тоже вскоре подтвердились: — Прошу, не сочтите за грубость, но ранее Вы упомянули, что мучаетесь от тяжёлого прошлого, а Британская империя имела наглость заразить вас. Позволите спросить, так откуда же Вы родом, мистер Хван? Я воспользуюсь своей наглостью и осмелюсь кое-что предположить: Ваша фамилия говорит уж очень о многом, — он сузил хищные глаза. — Как и Ваша, мистер Ли, — он засмеялся. — Я рискну считать, что Ваши корни, некоторым образом, как и мои, связаны с государством Чосон.  — Признаю, Вы оказались правы. Да и моё предложение было весьма верно. Когда же Вы перебрались из Чосона на этот небывалый остров тоски? — мистер Ли решил продолжать разговор в этом направлении. Хёнджин намеревался было дать ответ, но вдруг внезапный лай пса заглушил их разговор, а за ним подал голос мужчина, так громко прокричав "Стоять!", что у всех в одночасье заложило уши. Пёс сумасшедшим вихрем нёсся упрямо вперёд, к толпе людей. Мужчина, что кричал, уже не выдерживал погони, и вдруг остановился, дабы перевести дыхание. Хёнджин, несколько озадаченный поведением собаки и поражённый её невоспитанностью, не находился со словами, потому просто замер с удивлённым выражением лица. Он, как и несколько других джентльменов, наблюдал за комичной картиной: бешеную псину и отчаянного хозяина, что пытался её поймать. Мистер Ли пару раз еле слышно кашлянул — хотел было привлечь утраченное внимание и возобновить разговор. Хёнджин повернул голову откуда донеслось покашливание, только вот заместь чудесного продолжения диалога, услыхал лишь высокие визги. Он вдруг и сам ощутил будоражащую волну страха, желание закричать и одновременно отскочить в сторону. Лай псины прозвучал слишком близко. Внезапно, откуда ни возьмись, чья-то рука протянулась сквозь небольшое столпотворение и напряжёнными пальцами обхватила предплечье Хёнджина. Затуманенный разум позволил отвлечься всего на один глупый вопрос: "Что происходит?", как тут же Хёнджина с силой дёрнули назад. Перебирая ногами, и стараясь никого не задеть, он почти что отчаянным образом пытался обернуться — опознать незнакомца. Его рывки увенчались успехом, однако заместь мужского привычного сюртука, он увидел перед собой нелепое цирковое убранство, и белую маску, разрисованную разными символами солнца и луны. На мгновение Хёнджина оглушило вспышкой громких криков. Причиной тому стала всё та же "дикая" собака: прямо около него, в толпу женщин и мужчин, где некогда ранее находился мистер Ли, и где до недавнего времени был сам Хёнджин, как буря ворвалась псина, и ожидаемо снесла всех с ног. Hunde, die bellen, beißen nicht. Секунды спустя прозвучал громогласный звук, и оглушительно зазвенчала посуда.  Ещё громче лишь кричали дамы, джентльмены же проговаривали позволительные ругательства под нос, хотя, пора признать, кричали они так же звучно. Шорох платьев и сюртуков смешался с какофонией возмущений и кудахтанья: у сбитых с ног кривые лица, раскрашенные гневом и его уродством. Отвлекшись, Хёнджин сразу же заметил, что рука, благодаря которой он смог избежать столкновения, всё ещё держит его. — Я искренне благодарю Вас, мистер, и прошу прощения за возможную грубость, но не были бы Вы милы отпустить мою руку? — в голосе были слышны нотки вежливости и дружелюбия. Незнакомец тут же, как только Хёнджин стал говорить, отпустил его руку, и отошёл на почтительное расстояние, сделав шаг назад. — Я приношу свои чистосердечные извинения, господин, — незнакомец слегка поклонился. — Я лишь увидел, как бешеная псина мчится на толпу людей, и схватил первого попавшегося мне господина, чтобы помочь избежать столкновения. Во всём вина моей неподвластной реакции, я попросту заметил опасность и кинулся на помощь. Я ещё раз приношу свои сердечные извинения, мистер. Я понимаю, что это была высочайшая грубость с моей стороны, — он вновь поклонился, и затем выпрямился во весь рост. Хёнджину предоставился чудесный шанс рассмотреть странное убранство мужчины: диковинная маска — видимо особый элемент интересного образа циркача, символы солнца и луны под разрезами для глаз, ярко фиолетовый сюртук и чёрный цилиндр.  Я в очередной раз прошу прощения, — мужчина вдруг заговорил. — Я ведь совсем не назвал Вам своего имени. Какая недопустимая грубость с моей стороны — Мистер Бан Кристофер-Чан, руководитель цирка, — глаза Хёнджина стали шире. — Прошу Вас, примите в качестве возмещения небольшой презент лично от меня, — он вручил цветной клаптик бумаги. — Это приглашение на сегодняшнее шоу от нашего слегка необычного цирка, приходите. — Мистер Бан закончил свою речь, снял цилиндр и в очередной раз глубоко поклонился, а затем неожиданно развернулся на пятках в другую сторону и зашагал прочь. На листе бумаги стояло: "Приглашение: одна персона. Если вы хотите увидеть небывалое уродство, и затем мгновенно забыть о нём, увидев мастерство наших артистов, ждём Вас сегодня в 22:00 на втором этаже в главном зале. Будем рады любому гостю!" 

***

Острый ветер, как и острые взгляды, с которыми они уставились по сторонам, пытаясь избегать любого мгновения, чтобы вновь начать разговор, ерошил волосы. Северный ветер, как и холодные пальцы рук, которыми они слегка приобнимали себя, ёжась, обжигал лицо, стирая напущенное равнодушие, вырисовывая новые узоры слёз от морозного вечера, и приукрашивая глаза искрами интереса. После комичного происшествия с псом, многие джентльмены и дамы разошлись прочь. Не мудрено: их гордость, настроение, и одежда были испорчены на весь оставшийся вечер. Мистер Ли и мистер Хван затем вскоре возобновили беседу, пребывая в компании одинокой леди. Ей каким-то чудом также удалось избежать столкновения с собакой Она на равных состязалась с ними в споре, порой приводя гораздо более весомые аргументы, чем оба юноши. Едва леди покинула их, мистер Хван тут же узнал от мистера Ли, что всё это время дискутировал о морской торговле с женщиной, чья деятельность была напрямую связана с этим делом, и понял, что мистер Ли нарочно втянул его в эту авантюру, дабы посмотреть на умения мистера Хвана. После джентльмены перешли к иной теме — политике. И у двух господ развился весьма необычайный разговор: "Есть ли различия между рабством и рабочим классом?". Мнениями они весьма сходились, вот только глядели на эти вещи под разным углом. Так и разошлись: ни о чём не договорившись. Однако, вскоре, по счастливой случайности, вновь встретились; поприветствовали друг друга и просто уставились по сторонам, пока невинный ветер не сбросил листы с поэзией, которые до недавнего времени оставил на плоской поверхности мистер Хван. Пропитанные загадками, они станцевали особенный вальс, упав точно под ноги мистеру Ли. —  Мистер Хван, Ваши листы! — мистер Ли не ведал, что творил, ведь заново вступать в диалог с этим джентльменом никаким желанием не горел. Тело воспротивилось, но сердце вновь зажглось, в ожидании очередных интересностей. Мелкий дождь — морось, капал на лица. Тучи сгущались, а температура воздуха упала до таких низов, что при одном лишь выдохе можно было заметить пар.  Мистер Ли бережно поднял листы, принесённые ветром ему под ноги, и протянул обратно хозяину. Тот же было поднёс руку, но мистер Ли, неожиданно для себя со всей присущей ему силой, прижал груду бумаг к себе назад, по нечаянности смяв концы. Виной тому послужили не примечательные строки, аккуратным почерком выведенные на бумаге: "Я слышал в день тот звук земли, мой гроб хоронили близкие мне люди, я осознал тогда — ничего уж не вернуть, ведь смерть за раз убила мои муки". Мистер Ли действительно до этого не нарочно окинул взглядом бумаги, и мельком пробежался по строфам. Именно здесь он и подметил, что прочитал отрывок одной из малоизвестных поэзий. Мистер Ли уже видел эти строки раньше. Его глаза зажглись озадаченной беспокойностью, внезапным удивлением и суматохой. Он, собственно говоря, совершенно не должен был знать о существовании этих строк и самого труда, и никто, кроме автора, не должен был располагать её копиями. Но по счастливой случайности, месяцами назад, именно эти бумаги оказались на пороге дома Мистера Ли. Его решительно одолевали сомнения, и он не знал доподлинно, стоит ли полагаться на строки, которые едва ли увидел, и приписывать их авторство мистеру Хвану. Впрочем, окажись мистер Хван действительно этим человеком, какова вероятность, что мистер Ли в данный момент действительно вёл беседу с настолько занимательной персоной. Мистер Хван-Стэнхоуп Хёнджин. Совершенно в каждой интеллектуальной собственности, произведённой этим автором, в конце красовались инициалы Х.С. Мистер Хван увидел смятое состояние юноши, и неумышленно свёл брови к переносице, нахмурившись. На секунды его так же охватила беспокойность. Волнения были обусловлены не только тревожным состоянием мистера Ли, но и вспышкой мимолётной злости из-за столь небрежного отношения с его трудами — он правда очень ценил сие бумаги. Мистер Хван прикусил изнутри нижнюю губу — угрюмое дело привычки. Это было одним из простейших способов дать злости выпорхнуть из тела, предав место боли. — Вы насмехаетесь надо мной? — он протяжно выдохнул, прогоняя нотки гнева. — Искренне прошу Вас, мистер Ли, аккуратней, — его брови взмыли вверх, а уголки лепестков губ упали вниз. Чёрные, как смоль, зрачки глаз, подыграли красивой мелодии гаммы выражений мистера Хвана, и станцевали собственный танец. Между тем, мелодия гримас и мимики Мистера Ли, в противоположность, будто бы онемели. Лишь шум ударов сердца отражался громким штормом в груди, и бил яркими молниями в ушах. Он не более чем минуту назад внезапно тотчас же осознал: перед ним одни из самых ценных экземпляров черновиков знаменитого поэта и автора, излюбленного самим мистером Ли до глубин симфонии души. Только сейчас мистер Ли наконец смог осознать, почему же мистер Хван постоянно что-то записывал на бумагах, с небывалой воодушевлённостью вёл диалоги о поэзии и почему так много твердил ему о стихах. Только людям в близких кругах позволено знать кто скрывается за маской псевдонима, но мистер Ли стал неожиданным гостем, постучавшись в дверь мистера Хвана. —  "В ужасных гримасах деревья изогнулись, чтоб незваных гостей напугать, им тоже тоскливо и грустно — рассудок терять. Увянут растения, вслед станет нечем дышать, твою невинную душу взыщут, дабы было чем печаль унять. Я слышал в день тот звук земли, мой гроб хоронили близкие мне люди, я осознал тогда — ничего уж не вернуть, ведь смерть за раз убила мои муки. Тело усопнет, погибнет навеки, Душа же будет дальше гнить — это абсолютно бессмысленно, я понял, Бога о чём-то просить. Я тосковал по старому тебе, Родным любви и ласки в твоём тоне, Мороз, озноб и пустота, Смешались в этом личном разговоре...",— мистер Ли внимательно следил за насторожённым взглядом собеседника, и продолжил, сложа руки за спину и вальяжно шагая из стороны в сторону. — "Волнуя вдохновенье, грусть вслед за сердцем мчала, а оно, неугомонное, как рысь всё дальше убегало. Я тосковал по старому тебе, Отсутствию пустующего взгляда, И вновь, досада, гнев и боль, Как холод, обжигающья досада. Немой укор в твоих глазах,  И я стараюсь докричаться, Чтоб только ты почуял сам себя: От ненависти больше некуда деваться.", — закончив, Мистер Ли остановился, и буквально начал буравить взглядом Мистера Хвана, осторожно выжидая. Тот, в свою очередь, лишь только больше хмурился, и после минутного раздумья всё же подал голос:  — Вы, декламировали небольшой отрывок из  поэмы, — констатировал он. — Откуда Вам, мистер, это вообще ведомо? — мистер Хван прикрыл глаза и протяжно выдохнул, он стал массировать веки указательным и большим пальцами. — Я абсолютно не в состоянии постигнуть, как... и каким образом, прошу вас, вы могли узнать об этой поэме? Я совершенно в недоумении, ведь я точно её сжёг! — мистер Хван, казалось, находился в совершенном смятении, его черты лица были нахмурены, а движения выдавали обеспокоенность. В этот миг, неизвестная сущность, овладевшая им, будто бы впилась его же руками в собственное сердце, сжало, в затем вытащило наружу.  — Вы не сожгли её, мистер Хван, — юноша мягко улыбнулся.  Мистер Ли оказался прав. Мистер Хван-Стэнхоуп Хёнджил и есть автор. Посчитав улыбку мистера Ли ободряющей, второй усмехнулся в ответ и  уставился на собеседника. Мистер Ли прочёл в мимолётном смешке нотки шуточного дурачества, и вознамерился отогнать прочь тревогу от своего сердца, стараясь утихомирить бурю, на миг овладевшую им. "Зима весну пугает, да всё равно тает". — Мистер "Сердце — одинокий охотник". Прошу Вас, только не давите меня вопросами! Вы вскоре сами сможете постигнуть ответы, и это станет нашей следующей темой для разговора, — мистер Ли оголил свои клыки. — Позвольте задать мне один вопрос. Мистер Хван горестно выдохнул. Этот псевдоним вызывал у него неоднозначные чувства, особенно, когда его произносили вот так. — Извольте, — бросил он. — Прошу прощения за возможную грубость, но, пользуясь оказией, считаю своим долгом спросить Вас. Меня, как человека литературного, но тем не менее простого читателя, всегда занимала одна мысль: почему в среде писателей принято уничтожать свои самые 'правдивые труды' именно методом сожжения? — продолжил мистер Ли. — Мистер Хван, узнаете ли Вы следующие строки:  "Вопль — орёт истязанное дитя, А ты помнишь? Как отец мучительно и долго гнобил тебя?." Вы поистине храбрый господин, даже отчаянный, если позволяете говорить о насилии над детьми. На этом острове их считают адскими отродьями. Но почему же, уж извольте, Вы отказались от своего труда на половине сие пути, и предали огню? Я могу непременно утверждать — наверняка, это был один из самых откровенных, и, мужественных Ваших воспроизведений? Запело море, разбиваясь вдребезги о борт парохода, а мистер Хван, будто бы на миг потеряв слух, мог различить лишь удручающую тишину, разбиваясь вдребезги от внезапно нахлынувшего потрясения. Обоих мужчин поглотило молчание, мистер Ли — выжидал, а мистер Хван — раздумывал. "Я точно ни при каких обстоятельствах не осветлял эти записи, это было бы слишком рискованно. Я действительно предал труды огню.. тогда, что за таинственный человек стоит сейчас прямо перед моим обликом? Кто он?" Мистер Хван отступил на шаг назад. — Вы, уж в самом деле стали  мистическим персонажем в моём воображении, мистер Ли. Я признаюсь, мне искренне льстит Ваш интерес к моей личности, её поступкам и принятым решениям. Но я сомневаюсь, что Вам удастся заполучить ответ, — он напряжённо выдохнул. — Я поступал вопреки своему сердцу, поддаваясь установленным рамкам, — мистер Хван не ожидал какой-либо реакции, но всё же смирительно наблюдал за мистером Ли. Тот же растянулся в улыбке и затем галантно подставил изящные черты лица навстречу ветру. Фактически, мистер Ли и сам был в растерянности и не имел малейшего понятия, что подразумевал, задавая тот вопрос. Возможно, истина не скрывалась так далеко: обыкновенные чувства, накрытые лёгкой пеленой обманного действия по отношению к ним, и попытка отвлечь навязчивые, наполненные страхом лихорадочные мысли, касательно сие мрачного господина. Мистер Ли совершенно не мог взять в толк, отчего закипала кровь и выворачивало внутренности наружу. Это были вовсе не чувства отвращения или ужаса. Тепло текло по венам томной усладой, оставляя лишь приятность. Он никоим образом не мог вообразить, что именно мистер Хван окажется автором столь многих произведений, перед которыми мистер Ли чувствовал благоговение, и настоящий трепет в груди. Оказалось, тайна лежала на поверхности, и вовсе не была таковой. — Давайте закончим наш разговор, — он опустил голову вниз и усмехнулся, а затем взглянул исподлобья, окутанный тайнами и мистикой. Мистер Хван чувствовал себя настоящим глупцом. Аура этого юноши проникла во все конечности, и раздробила их желанием довериться этому эльфу. Он сумел остановить течение времени, и теперь, запасы его колдовства кончились. Мистера Хвана безумно злило неопределённое спокойствие мистера Ли, его умение обходиться с людьми, и, пожалуй странность. — Уж будьте любезны, Вы не желаете продолжать забавную для Вас игру? — Мистер Хван склонил голову вбок, будто бы взаправду интересовался ответом, и улыбнулся. — Ох, будь по-вашему! Мистер Ли, прошу Вас, верните мне наконец несчастные бумаги, — листы, между прочим, всё ещё были при нём. — Поглядите на небо, сплошное негодование высших сил! Ваши игры действительно оказались утомительны, даже для погоды, — мистер Хван протянул руку в надежде получить свои бумаги обратно. Его преследовало игристо-мрачное настроение, и чрезвычайно яркий юноша будто бы единовременно не вписывался, и с точностью наоборот, прелестно подходил. В номере мистера Хвана ожидал яркий танец эмоций, ведь он уже знал, что юноша, к огромному сожалению, не покинет хоровод из размышлений в его голове. Возможно ли, что мистер Ли смог бы покинуть мистера Хвана, самое меньшее, в нынешний момент?  — Мы встретимся с Вами позже, — загадочно проговорил мистер Ли. — Увлекательный вариант, который, к слову, точно отнимет у Вас душу, как у человека, преданного искусству, мистер Хван, — в завершении он протянул листы с поэзией. Тот учтиво принял свои черновики, вместе с тем заметив небольшой клаптик картона, с уже знакомой надписью: "Приглашение: одна персона. Если вы хотите увидеть небывалое уродство, и затем мгновенно забыть о нём, увидев мастерство наших артистов, ждём Вас сегодня в 22:00 на втором этаже в главном зале. Будем рады любому гостю!"  — Вы обронили накануне, — мистер Ли почтительно поклонился. — До следующий встречи, Мистер "Сердце — одинокий охотник", — одарив последнего прощальной улыбкой, он развернулся и пошёл прочь. Мистер Хван долго провожал этот силуэт. Жалкое сердце, кажется, остановилось, мысли — исчезли, а ощущение контроля над телом — погибло. Как и погибло чувствительное нутро мистера Хвана, в тот момент, как он осознал свою ошибку. Вероятно, он попросту хотел считать это ошибкой, когда онемевшее тело твердило абсолютно иное. Тучи сгущались, стало совсем холодать. Он не имел ни малейшего понятия, как долго ему довелось так простоять, пока покрасневшие руки не обняли дрожащее тело, а одеревеневшие ноги не поволокли его прочь.

***

При тусклом свете от масляной лампы мистер Хван, скрупулезно, но абсолютно бездумно, рассматривал и вертел в руках приглашение, где красовалось четырьмя заглавными буквами загадочное слово "ЦИРК". Ему, право, искренне хотелось бы выразить благодарность мистеру артисту, что накануне оказал помощь, и не позволил оказаться в весьма неловкой ситуации. Он был не прочь вновь лично обсудить различные темы с человеком в маске, и, конечно, произнести благодарственную речь, однако, гораздо больше он предпочитал провести этот вечер в одиночестве.

***

Мглистого цвета дым от сигары налипал на внутреннее убранство зрительного зала, стекал по стенам, оставляя за собой едкие следы и страшные гримасы искорченных рожиц — роскошное дополнение к орнаменту цирка уродов. Феликс всё чаще ощущал себя ужасно, тихо проговаривая это название в голове. Животворное слово имело наглость не повиноваться ему, а сам юноша безукоризненно принимал позицию сие слова, ведь тот человек, кой жил в великолепии, кой годами создавал искусство мысли, и кой был воспитан, а затем мог запросто позволить себе осквернять этих людей, растляя их, приравнивая к животным — давно убил в себе всякую воспитанность и человечность, если гордился, называя таких же подобных себе уродами.  Феликс наслаждался курением сигары. Он развлекался, отрываясь от различных мыслей и перескакивая к другим, наблюдал за узорами из дыма и томно дожидался начала выступления. В его думах также множество раз всплывал вопрос, откуда в нём взялась отвага прийти на представление и наблюдать за циркачами, если он абсолютно не поддерживал концепцию таких цирков. Дамы и господа, с коими ему довелось вести беседу сегодня днём, передавали слухи, вещая, что владелец цирка в самом деле не жестокий рабовладелец, а весьма почитаемый человек. Утверждалось, что он дарит второй шанс отчаявшимся бродягам и помогает вновь обрести потерянное "Я". Феликс, вдобавок, ожидал Мистера Хвана, хоть и не был уверен, что тот вовсе явится, так что это также не выступало основополагающей причиной, почему он оказался сегодня здесь. Какие мотивы находились ещё? Неужто виновниками были его давние знакомые по имени уныние, печаль и обыкновенная скука, а смыслом похода в цирк — жалкая попытка избавиться от этих грехов? Феликс жаждал понимания самого себя, но чем больше он падал в пучину собственного сознания, тем больше путался в паутине мрака. Отец всегда твердил ему, что он никогда не принадлежал и не будет принадлежать самому себе, он был рождён по небесной воле, а значит, лукавства, которые непрерывно преследуют его, грехи, что стоит отмолить. Феликс был убеждён — данные проступки только его вина. Вечная скорбь — это проклятие, а проклятым суждено умереть.  Так он пытался переубедить себя, внимая словам отца, когда в самом же деле глубоко внутри не верил и не хотел верить, что люди, испытывающие недомогание и тоску — навсегда прокляты. Прозвучал громкий звон, зазывая гостей занять подготовленные места и оповещая о начале первого акта. Звонкий тон вырвал Феликса из мудрёного диалога с собственным "Я"  и привёл обратно в чувства. Он больше не желал вспоминать те умственные течения. На наспех составленной сцене, объявился загадочный господин в маске, с двумя небесными символами солнца и луны. Человек этот, громогласно поприветствовал скупую публику, а та вяло в ответ поприветствовала его. — Леди и джентльмены! Позвольте, прошу любить и жаловать, Ваш непокорный слуга, мистер Бан Кристофер-Чан, — он произнёс приветственную речь и упал в поклоне.  Наблюдая за жестами мистера Бана, Феликс вдруг насторожился. Его одолевали сомнения, но в памяти непременно проскальзывали фрагменты обрывков чужих слов, будто кто-то утверждал, что лицо артиста было покрыто уродством.  На сцене виднелась небольшая деревянная ёмкость, наполненная водой. А возвышался над ней — громадный трамплин, метров так пятнадцать ввысь. Дополняли эту чудо конструкцию лестницы и пристроенная сбоку кабина, имитирующая лифт. Мистер Бан пылал уверенностью, пронзая каждого зрителя гневным упрямством и желанием остаться в зале до крайней минуты и ощутить  представление. Заинтересованность стала медленно подкрадываться и завлекать в шарм представшей картины, но толика сомнения всё же оставалась прочно воткнутой стрелой в сердце Феликса, хоть и весьма убедительные речи мистера Бана, да и харизма сие господина, рассеяли настроение жути, приукрасив представление скорее загадочностью. Мистер Бан неспешно обвёл взглядом зрителей, будто составляя небольшие заметки про каждого. Выглядело это жутко — никто не видел его глаз. Венецианская маска скрывала их. Среди людей, пришедших на представление, Феликс также подмечал знакомые лица: один из господ, к примеру, приходился другом его отцу, а женщина вблизи — его законной женой. Раздалась музыка, донеслись внушительные звуки духового инструмента — тромбона. Феликс всецело обратил внимание на сцену впереди и приготовился к началу представления.  Невзначай глазами заметив знакомую тёмную фигуру, стоящую подле входа, он узнал в ней мистера Хвана. Музыкальные инструменты заиграли громче. Тот элегантно курил табак, и опирался на стену, незаинтересованным взглядом обводя помещение. Замысловатая мелодия, звучавшая из оркестра, чудным образом подходила мистеру Хвану, и если бы кто-то вдруг озвучил обыкновенный вопрос: "Мистер Ли, скажите, каков Ваш любимый инструмент?", он бы, набравшись смелости ответил: “ Дерзну предположить, что им бы мог стать Мистер Хван”. Он гремел бы подобно эксцентричному бассу, и в одночасье сливался с ярым тенором. А они, как враги, боролись бы за жизнь, сливаясь в одно мифическое звучание, и воззвали бы к Богам морей, лишь бы те пощадили их. Мистер Хван, мистический поэт, неуловимый, как смерть, столь сильно напоминал Феликсу ночной шторм с грозами, и дневной штиль, что он действительно был восхищён им. Феликс знал множество его трудов, и был возмущён своей преданностью, но не был в силах отказаться дышать без искусства, когда мистер Хван стал его воплощением.  Феликс обрадовался его присутствию, усмехнулся и затем вернул внимание представлению: уродливый мужчина средних лет, без рук и ног находился на самой высочайшей точке конструкции - её совсем недавно лицезрели зрители. Феликс догадался, что небольшая кабина лифта была сконструирована именно для этого мужчины, и поэтому тот смог оказаться наверху. Прозвучал голос мистера Бана из-за кулис: — Поддержите участника нашего шоу, морского царя Дэнни! Вы не сможете доверять своим очам, когда распознаете, на что способен этот великолепный и удивительный человек! — зал негромко начал хлопать в ладоши. Мужчина, Дэнни, неуклюже добрался до края доски, оркестр стал повышать тон, аплодисменты стихли, и все затаили дыхание, жадно наблюдая за калекой. Накаляясь, музыка внезапно затихла, и мужчина в тот же момент сорвался с доски прямо вниз. Дамы прижали ладони к сердцу, кто-то вскрикнул, а Феликс лишь продолжал молча наблюдать. Раздался плеск об воду, и через пару секунд мужчина показался на поверхности воды, живой. Раздались громкие овации и посвистывания. — Аплодисменты звезде сегодняшнего вечера, морскому царю Дэнни! — Мистер Бан вышел из-за кулис и с явной улыбкой в голосе громко расхваливал мужчину. Феликс обернулся с улыбкой на мистера Хвана, однако заметил лишь пустое пространство подле входа и остаток густого дыма кружащегося вокруг, уголки его губ слегка приопустились. Вероятно, мистер Хван попросту посчитал такую забаву ниже собственного достоинства и покинул представление. У Феликса же мастерство Дэнни вызвало небывалый восторг, и он вдруг задался вопросом: "А что же на самом деле скрывал в сердце этот отважный мужчина, и через что поистине он прошёл?".  Жгучее желание попытать удачу озвучить этот смелый вопрос пекло Феликсу кончики пальцев, но он твёрдо решил пока что зарыть это любопытство глубоко в ядры своей головы и перестать хотя бы в сие ситуации быть уж настолько бестактным. Ему удалось подавить преследующие его переживания и волнения, но Феликс по-прежнему пребывал в восторженном состоянии от увиденного представления, потому завершил свои мысли на итоговом решении просто остаться здесь и увидеть все чудеса, которые тут творятся, до конца.  Один час спустя, шоу, кажется, медленно подходило к концу. Посередине зала, прямо на сцене, красовался причудливый шатер. Весь украшенный разноцветными гирляндами, фантиками, и необычайной тканью с загадочными рисунками звёзд и иных существ. Маленькую табличку, с надписью "Предсказания", Феликс подметил вовсе не сразу, она висела кривыми буквами над самым входом и обыкновенно затерялась среди остальных цветных странностей. Зал опустел давно, и оставшимся гостям предложили испытать удачу, насладившись "игрушечной" забавой. Основные правила игры включали в себя вытягивание жребия. Феликсу такая маленькая авантюра показалась потешной, и он, как истинный джентльмен принявший вызов, спустился к сцене, и зашагал прямо внутрь шатра. Ему захотелось скрасить этот унылый вечер перед прибытием в Британию чем-то комичным и шуточным.  Внутреннее убранство шатра было ещё более замысловатым: тлеющие свечи, развешанные на стенах травы, громадные часы со стрелкой идущей в неправильную сторону и громким тиканьем, сплошные зеркала, большие и маленькие, расставленные повсюду; на Феликса одновременно уставилось ещё семь взглядов; и напоследок шатёр украсил старинный комод точно по центру. Феликс подкрался ближе — на чёрной поверхности комода стоял точно такой же пепельнего цвета ящик, накрытый лёгкой тканью сверху. Рядом с входом висело разъяснение — небольшая деревянная табличка, где извилистым почерком было сказано: "Пройдите вглубь помещения. Не заглядывайте под ткань. Осторожно опустите руку в ящик и получите Ваше чудо-предсказание. Желаем успехов! Наслаждайтесь!". Феликс припомнил загадочный текст и как и было сказано, не заглядывая под ткань, прикрыл глаза и одной рукой осторожно приподнял её, мягким движением прикасаясь к маленьким, по ощущениям, карточкам, и выбрал одну. С дрожащими веками, немного беспокоясь, он с опаской приоткрыл веки, и взглянул на таинственный рисунок на ладони. Вероятно, Феликс простоял в глупом недоумении лишь пару секунд, между тем как в его голове они показалось вечностью. Карточка представляла собой клаптик твердой бумаги небольшого размера, с неоднозначным рисунком стрелкового оружия — пистолета. Ниже, будто бы высеченные золотом, светились слова: "Упразднение себя". Руки пробила дрожь, кончики пальцев обледенели, а сердце словно покрылось льдом. “Убийство собственное”, он переосмыслил фразу и будто боясь, проговорил её шёпотом. Его глаза наполнились безжизненностью, а руки безвольно опустились. На миг ему довелось стать пустышкой, кукольным болванчиком. Звук собственного сердца затмил шум вокруг, а безудержные жуткие мысли с пугающей силой вырвались наружу, окружая Феликса мучительными криками.  Он давно изъявлял намерения избавиться от самого себя.

***

Неприятный привкус горечи лежал тяжелым грузом где-то на внутренностях — уж слишком длинным показался вечер. Хёнджин совершенно отпустил чувства во все вольности, и жалкая попытка усимирить их вышла тщётной. На миг даже почудилось, будто напало недомогание, однако он вознамерился возложить вину на обыкновенные переживания в виду завтрашнего прибытия в Лондон. Номер обранял тусклый свет от нескольких свечей, тени играли мрачными пейзажами на стенах, а так и нетронутые листы поэзии, после разговора с мистером Ли, остались лежать на письменном столе. Хёнджину припомнилось вечернее представление; ему не удалось побороть мимолётную эмоцию и он ту же скривился. И всё-таки, несмотря на первестное решение остаться в номере и пробыть там в усмирённом одиночестве, его поглотил интерес к персоне Мистера Бана. Дабы проявить уважение, Хёнджин отправился поглядеть на шоу: чрезмерная жалость хлестала нескончаемым потоком, и тягостное калечество разом с увечьями воскрешали в памяти события о полученном собственном уродстве — оно скрывалось на левой руке под кожаной перчаткой. К тому же, на момент выступления, его вдруг настигла мучительная головная боль, и всё ж таки, к нему подобралось осознание, что решение скрыться в собственном номере было верным. Последовав за течением мысли, он покинул шоу. Головная боль, однако, поспела вслед за ним, и пусть даже прошло уже более часа, отступать она явно не намеревалась. Хёнджин поддавшись порыву проявить заботу о здравии, разглядел замечательную мысль в идее вдохнуть свежего морского воздуха. Решено. На поставце стояла керосиновая лампа, мягкий свет от свечей обрамлял её, якобы указывая Хёнджину прихватить светильник с собой. Без толики сомнения, забрав лампу, он отправился на борт.  Штормовой ветер метал полы одеяния в стороны, нападая на Хёнджина, будто изъявляя потребность в жажде его сожрать, как обезумевшая стая долго голодающих псин. Юноша не оставлял попыток вглядеться в совершенно угольного цвета тьму, и осторожными шагами направлялся вдоль перегородок. Исходящий свет от лампы хоть и был ярким, однако, недостаточно. Ночь была безмерно мглистой: пенистые волны разбивались о борт парохода, пели русалки, зазывая нырнуть и упасть к ним в объятия дьявола. Хёнджин обранил взгляд на небо, выискивая  мерцание звёзд, но увы, густая пелена тумана полностью заволокла собой ночной небосвод. Его ужасно морила утома.  Вслушиваясь в губительное пение северного моря, он прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Мистика. Настигшее умиротворение прервал вдруг раздавшийся из ниоткуда хриплый кашель. Хёнджин в сию же минуту распахнул веки и впопыхах бросился оглядываться. Сердце громко застучало. Точно привидение, кто-то находился в далеке. Свечение лампы слабо обрамляло силуэт незнакомца и Хёнджину пока не удавалось опознать, кто именно это был. Он бережно приподнял светильник перед собой, выставив вперёд. Аккуратными шагами приближаясь к привидению, понемногу вырисовывались размытые очертания: худой юноша, на полу, и вовсе один. Ветер также трепетал одеяния незнакомца, несмотря на то, что он сидел сжавшись. Хриплый кашель всё продолжал терзать его лёгкие. Хёнджин подобрался уже достаточно близко, и его хватило огромное удивление, когда тот заметил, как этот юноша пребывал на ледяном полу совершенно без верхнего одеяния, и судя по всему, был охвачен дрожью. Это было непозволительно — на выход в общее пространство забыть верхние одеяния, однако, незнакомец очевидно не намеревался быть найденным в столь непроглядной тьме, глубокой ночью. Хёнджин мягко опустился вниз близь юноши, и деликатно подал голос: — Мистер, могу ли я Вам чем-то помочь? — он несомненно предложил бы помощь, пусть даже и человек этот выглядел весьма странно.    Незнакомец мгновенно затих. Ветер разбушевался только сильнее, а тучи вдруг жутко стали греметь, будто бы предупреждая двух господ о неминуемой бури. Юноша внезапно разогнулся, чем вызвал неожиданную волну испуга и дрожи в Хёнджине. Он также мгновенно выпрямился и попятился назад, от изумления выронив керосиновую лампу, что моментально разлетелась на осколки и подожгла паркет. — Мистер Ли? — прошептал Хёнджин. Пламя мигом разошлось по дереву. Темно-окрашенные глаза мистера Ли загорелись пылающим янтарным пламенем, освещая каждую черту лица, делая его подобием настоящего колдовства. На истощенном облике были заметны следы рыданий, он стоял безмолвно, ни проронив ни слова, жутким, огненным взглядом пронзая Хёнджина в пламенную глубь. Огонь полыхал с ужасающей стихийной силой, словно бы никогда не собираясь утихать. Животный страх. Хёнджин ненавидел дыхание пламени, оно же лениво объяло его. Он безмерно долго взирал на Мистера Ли, того красила алая искра, будто бы признавая за владельца и всецело отдаваясь — птица феникс. Необычное мерцание у ключиц Мистера Ли безупречно дополняло воссоздавшийся образ мистического существа. Хёнджин обранил взгляд на распахнутый ворот рубахи мистера Ли и увидел его. Это был золотой крест.  Раскаленный крест, вылитый из золота, мерцал ярче огня, отражаясь птицей фениксом в глазах мальчишки, которого из последних сил уносила на руках пожилая госпожа, спасаясь вместе с ребёнком от стремительно настигающего их пожара. Крест излучал благоговение, наяву не имея абсолютно ничего связанного с божественностью. Мальчишка знал это, и поддался вероломству, нарушив клятву, некогда данную матери – и возненавидел Бога.