Штиль

Сама природа провожала Роджера в последний путь соответствующе его статусу Короля Моря. Тучи и морось не посмели бы напускать меланхолию сегодня, напротив, солнце гордо стояло в зените, беспощадно палило головы пришедших на казнь зевак, но было неспособно затмить своим светом предсмертные искры человека по имени Гол Д. Роджер. Всего пара мгновений, пара небрежно кинутых на прощание слов, и улыбающаяся голова камнем падает с эшафота. Жара накаляла влажный солёный воздух Логтауна, из-за чего казалось, что кровь из отрубленной головы Короля пиратов разлилась морем по площади, заливается вязкой жидкостью в гортань, норовит потопить под своей тяжестью свидетелей великой смерти. Дышать Крокодайлу всё тяжелее. Сердце бешено колотится, пытаясь принять осознание новой реальности: как прежде уже не будет. Своей кончиной Роджер задал новый темп повествованию истории. Большинство эта мечта поглотит без остатка, пережуёт и выплюнет надежду тысяч моряков, но Крокодайл уверен — он точно справится, он доберётся до вершины. Внутри теплеет щекочущее чувство предвкушения подарка, который этот мир обязательно преподнесёт ему.  В одном городе смешались ликующие маргиналы и раздасадованные дозорные: казнь получилась не слишком назидательной, а скорее наоборот: более вдохновляющего события наверняка не нашлось бы даже в Пустом Столетии. Вскоре Логтаун вскипит, расплескавшись в океан, отпустит всех со своей целью восвояси. Находиться здесь далее было бессмысленно, и даже небезопасно. Сегодняшний день наглядно показал, что несвоевременная смерть не пощадит даже величайших из людей. Пора собирать пожитки и как можно скорее возвращаться в море. Благосклонности природы хватило на благополучное пересечение Ред Лайна и пару-тройку успешно преодолённых сотен километров вглубь Гранд Лайна. Но далее корабль начал сбавлять обороты, пока совсем не остановился. Крокодайлу казалось, будто они ненароком заплыли в Калм Белт, но отсутствие морских королей отрицало эту возможность. Море простиралось идеально ровным шёлковым платком до самого горизонта, соединяясь с небесным куполом. Несмотря на то, что с момента казни прошло не менее пяти часов, солнце всё так же стояло в зените, нарушая все законы физики. Впрочем, законы привычного мира не имели власти на Гранд Лайне. Насыщенный едкой солью воздух оседал на дыхательных путях, почти кристаллизируя лёгкие, влага испарений липла на кожу и одежду, вызывая отвращение. Команда Крокодайла была поймана коварным Гранд Лайном в эту издевательскую ловушку. Бесконечный, законсервированный день казни. Роджер преподнёс миру свою величайшую драгоценность. Эта драгоценность ослепляет: пройдёт не один десяток лет, попытки тысяч людей вслепую дотянуться до желанного приза не увенчаются успехом. Будто что-то поблескивает прямо у кончиков пальцев, но протянешь руку – и лишь рассеешь этот мираж. Это призрачное чувство облепило вполне реальным физическим ощущением Крокодайла, раздражающим покалыванием распространялось по телу. Будучи крайне методичным и скурпулёзным человеком, обычно Крокодайлу не составляло труда контролировать свою жадность. Но именно сегодня, в этот самый миг, так хочется поддаться этому детскому восторгу, пружинистому, щекочущему чувству где-то в солнечном сплетении, подбивающего его к натуральной глупости. Пускай умом он понимал, что ван пис дастся ему не сегодня, и даже не через несколько лет, но желание действовать шло не от разума, а жаром опаляло учащённо бьющееся сердце. Хотелось взять на абордаж вражеское судно, хотелось ввязаться в драку, хотелось хотя бы плюнуть в лицо дозорскому адмиралу, и будь что будет с его статусом шичибукая. Чувство внутри него жаждало подтверждения его свободы, его силы, его пиратской сущности, гордыни, в угоду которой он и отправился покорять море. Но, вместо этого, единственное, что он мог сейчас сделать — это натужно рассмеяться, вглядываясь в лазурный горизонт.  — Капитан, к нам что-то приближается! — донёсся крик с грот-мачты. Уши режет звук натягивающихся нитей, и мгновение спустя палуба кренится под тяжестью опустившегося кома пушистых розовых перьев. Лицо Крокодайла теперь уже кривится, пока только намечающаяся морщина поперёк лба намекает на привычно скептический нрав своего хозяина. Человек в розовом тем временем расправляет плечи, благословляя присутствующих очаровательно-ехидной улыбкой. Крокодайл был косвенно знаком с этим человеком. Дофламинго пока не заимел громкого имени, но был знаком в узких кругах подпольного бизнеса. — Приветствую капитана этого славного судна. — Крокодайл стоял на возвышении квартердека, оперевшись руками о заграждения. Он смотрел сверху-вниз на Дофламинго, стоявшего на палубе в окружении недоумевающих, но готовых атаковать матросов. Дофламинго пришлось поднять голову, чтобы попытаться рассмотреть капитана. Смотреть на кого-то снизу-вверх раздражало, ведь из-за его неординарно громадного роста обычно всё было совсем наоборот. Он щурился из-за светившего прямо на него солнца, выжигающего глаза в этих треклятых водах даже сквозь тёмные линзы очков. Череда этих мимолётных неудобств вздули вену у него на лбу, подпитывая раздражением его врождённую сучью натуру. — Надеюсь, Вас, господин… м-м, как Вас? Не затруднит моё общество на пару-тройку дней. Не подрасчитал со способом по возвращению к своему судну.  Первая мысль Крокодайла была о том, что скинуть наглеца за борт было бы неплохо, и даже доставило бы ему некоторое удовольствие. Но, поразмыслив, он понял, что в долгосрочной перспективе это не принесёт ему какой-либо выгоды, в то время как Дофламинго, будучи его должником, может принести пользу. Крокодайл наслышан о том, что Дофламинго был связан с дозорными, которые закрывали глаза на все его пригрешения, из-за чего он и стал неспешно, но уверенно, подниматься по иерархии подпольного мира. Пока у Дофламинго не было больших денег, поэтому Крокодайлу было очевидно, что в этом замешано что-то большее, чем банальное взяточничество. Был ли Дофламинго бастардом кого-то из адмиралов, или, может, спал с кем-то из вышестоящих, ему было плевать, но перспектива когда-нибудь воспользоваться слепой точкой для правосудия под именем Дофламинго выглядела вполне соблазнительно. Крокодайл только недавно уселся на почётный трон шичибукая, и всё ещё не чувствовал стабильности своего положения. Воодушевление, озарявшее его лицо пару минут назад, совсем скисло. Крокодайл бросил: — Располагайся. Можешь примоститься в койку к любому понравившемуся тебе матросу. — Крокодайл окинул Дофламинго флегматично-надменным прищуром — Хотя, исходя из твоих габаритов, лучше выбери сразу двоих. Вмиг, Дофламинго запрыгнул на квартердек, встав перед Крокодайлом лицом к лицу, удерживаясь за ограждением. Теперь, стоя на одном уровне, Крокодайлу пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть лицо гостя, а Дофламинго наконец мог как следует рассмотреть лицо капитана, не будучи ослеплённым. — Мои глубочайшие извинения, господин Крокодайл. Не мог как следует Вас рассмотреть. Надеюсь, гордость почётного шичибукая не сильно оскорбила моя невнимательность. — Дофламинго усмехнулся, разглядывая хмурящееся лицо и сжимающиеся до побеления костяшки пальцев, обрамленные в сверкающие драгоценные камни. — Я, пожалуй, выбрал бы вашу койку, господин Крокодайл. Подозреваю, что у вас и простыни помягче, и по габаритам Вы один мне будете как раз.  Крокодайл замахнулся кулаком, успев кольцом рассечь скулу спрыгивающего Дофламинго. Тот только рассмеялся, слизывая струйку крови, а Крокодайл брезгливо протёр украшения накрахмаленным носовым платком. Не став развивать конфликт, они разошлись в разные стороны. Дни тянулись на этом одиноком корабле как пережёванная жвачка: до омерзения лениво, с натугой медленно рвали растрепавшиеся нервы моряков. Температура не менялась, испепеляющими солнечными лучами томля моряков своим жаром. Тяжело было отслеживать изменения дня и ночи, солнце слонялось от зенита к горизонту, никогда не заходя за него, и не разбавляя тенями лазурное небо. Не проплывало ни одного облака, ни одного корабля или морского чудовища. Лишь бесконечная водная гладь без единой морщинки, и эта одинокая команда, оставленная злым роком в этом чёртовом месте, видимо, для какого-то божественного эксперимента.  Продовольствия было в достатке, хватило бы на месяца два сытой жизни. К сожалению, предугадать, сколько ещё продлиться эта досадная заминка, было нельзя, поэтому еду и питье экономно берегли, насколько могли. Вот и Крокодайлу приходилось цедить сквозь зубы свой виски, задерживая жидкость во рту настолько долго, насколько возможно, лишь бы опьянение приходило быстрее, а время протекало хоть каплю бодрее. Хуже всего была экономия сигар. Точнее, сама мысль о возможной табачной ломке. На деле же, Крокодайл так часто стал уходить в свои мысли, что порой он часами крутил потухший огарок между пальцами, не замечая этого. Голодом никого не морили, но перед сном у многих начинали урчать желудки, и даже капитан не был исключением.  Ещё неделю назад Крокодайл грезил о мировом сокровище в своих руках, а сейчас чуть ли в потолок от пожирающей тоски не плевал. Выходил на пару минут из каюты, смотрел с кислой миной на неизменный морской пейзаж и заходил обратно в прохладу. Крокодайл не знал, где этот щенок Дофламинго свил себе конуру на его корабле, но тот стабильно приходил в его каюту помозолить ему глаза и перекинуться парой колкостей. К сожалению, это было единственным доступным развлечением в этой мёртвой местности, поэтому Крокодайл и не прогонял его. Дофламинго даже отрыл где-то, или, скорее, у кого-то отнял, шахматную доску и колоду игральных карт, где не доставало бубнового короля.  Крокодайл полулежал на широком кожаном кресле, уронив голову на грудь. Одной рукой ковырял полурастаявший кусок льда в бокале, с зажатым между зубами потухшим остатком сигары. Жажда пиратских приключений всё так же клокотала внутри и, не находя выхода, с каждым днём тяжестью опоясывала грудь новым слоем тупой боли. Крокодайл всё возвращался и возвращался к сцене казни Роджера, он перекатывал слова о ван пис на языке драгоценной жемчужиной, которая лопалась густой кровью, сдавливающей гортань своей вязкостью, когда воспоминание подкидывало падение головы с эшафота. С чего ему начать? Где искать? И что конкретно? Он думал об этом так часто, и так долго, пока слова в его голове не переставали иметь смысл.  Дверь в каюту со скрипом отворилась и громко ударилась о стену, слишком резко выдернув Крокодайла из раздумий. Зашедшему в прохладное помещение Дофламинго казалось, будто с его разгорячённой солнцем кожи пошли тонкие ниточки пара. Он небрежно скинул на пол шубу и туда же кинул солнцезащитные очки, пальцами помассировал веки, привыкая к полумраку. В глазах мелькали разноцветные пятна от контраста ярко-синего моря, слепящего своими белоснежными бликами, и убаюкивающей темноты каюты. Дофламинго уже знал эту комнату вдоль и поперёк, мог в ней ориентироваться даже с закрытыми глазами. Но, по обыкновению, обвёл глазами помещение, которое как нельзя лучше подходило своему хозяину: на высокие стены и мебель лился тусклый свет, подкрашенный зеленоватым стеклом иллюминатора. Изумрудные блики плыли маленькими рыбками по заваленному бумагами столу, широкой кровати и креслу, на котором и раскинулся капитан корабля. Поблескивали массивные клыки неизвестного зверя, растянувшегося сдёртой шкурой на дубовом поскрипывающем полу. На столе, вопреки нынешнему дефициту, дымилась тонкая палочка благовоний, аромат сандала смешивался с табачным дымом, оседающим горечью на корне языка. — Я вроде закрывал двери. — Крокодайл чуть сильнее ковырнул кусок льда в стакане, расколов его на части. – Появление Дофламинго будто окатило того ведром воды, растормошив его состояние. Нить последней мысли ускользнула, оставив после себя онемевше-пустую черепную коробку. — А я вроде её открыл. — Дофламинго подошёл к стоящей около Крокодайла драгоценной бутылке виски, сбил пробку щелчком пальцев, поднёс горлышко к носу, оценивая букет и сделал глубокий глоток. — Слишком сильно отдаёт солодом. В следующий раз открой для меня что-то подороже. Я люблю послаще. – Привычные пререкания уже не могли задеть ни единую мышцу на лице Крокодайла. – Во что сегодня сыграем? – Дофламинго по-хозяйски пошарил по письменному столу, выуживая из-под бумажек настольные игры – Карты или шахматы? — Осточертело. – Крокодайл вернулся к расковыриванию льда в стакане. – Я не в настроении тебя развлекать.  — Кто ещё кого развлекает, шичибукай. – Дофламинго небрежно кинул игральные карты обратно на стол. Отхлебнул ещё немного из бутылки, оценивающе окинул взглядом Крокодайла – А ты думаешь всё о том же? — Дофламинго сел на кровать, стоящую почти вплотную к креслу, на котором сидел Крокодайл, и протянул свои длинные ноги, закидывая их поверх ног Крокодайла. Он передал обратно бутылку. – Прокрути сказку хоть по сотому кругу, реальнее ты её всё равно не сделаешь.  Крокодайл проигнорировал положенные на него ноги и принял бутылку, но пить не стал. Он закупорил её и поставил под кресло, со стороны, где Дофламинго не мог до неё дотянуться. Шичибукай глубоко вздохнул. Конечно, Дофламинго прав, но план в голове Крокодайла никак не хотел склеиваться, будто рациональность покинула его ещё в Логтаунском порту. Крокодайл хотел вернуть себе привычную разумность, но, пока, то и дело взращивал себе лишь головную боль. — Ты ведь и сам понимаешь, что Роджер не стал бы ударяться в метафоры перед смертью.  — А почему бы ему было и не насочинять перед смертью? Раз уж тебя занимают всякие россказни, я тоже могу наплести всякого. Я раньше увлекался мифологиями и культурой разных наций, и… Эй, слушай внимательно, — Крокодайл прикрыл глаза, подперев голову рукой. Мысли Крокодайла, ещё пару минут назад были пластичны и податливы, как мягкая глина, Дофламинго мог с лёгкостью придать им то направление и форму, какую бы он ни пожелал. Но, к сожалению, Дофламинго ещё не был столь проницателен, и случайно обратил поток мыслей шичибукая в изначальную позицию, когда абстрактные образы маячат перед глазами, заслоняя собой реальность. Но, не беда, нет ничего непоправимого. Доффи встал с кровати, чтобы пересесть к Крокодайлу на колени. Так ему гораздо удобнее будет вылавливать его драгоценное внимание — Итак, в культуре народов пустыни… — Ты мне сейчас ноги отдавишь, Шахерезада. — Крокодайл смотрел на Дофламинго исподлобья, устало уперевшись головой о веер пальцев, неизменно украшенный массивными кольцами. — придётся отрубить тебе голову, если твоя сказка не придётся мне по вкусу. Дофламинго лишь поёрзал, с силой вдавливаясь в бёдра Крокодайла, и невозмутимо продолжил рассказ: — У меня талант рассказчика, да и шея для топора жестковата. Итак, в культуре народов пустыни, независимо от того, принадлежит эта культура Гранд Лайну или какому либо из четырёх морей, всегда существует ритуал по призыву дождя. Люди пытаются умаслить своего бога плодородия, лишь бы он ниспослал свою милость в виде жизнедарующего дождя. Чаще всего встречающийся ритуал сегодня — беззубое пожертвование вина и фруктов, скорее просто красивая церемония, неспособная ни умаслить божество, ни дать надежду народу. Можно принести в жертву какого-нибудь барашка или, если копнуть глубже в историю, красивую девушку или юношу. Я уже убил пару крыс у тебя в трюме, но не увидел на небе ни одного нового облака… — Так ты у нас, оказывается, суеверный? — Скорее традиционалист. В конце концов, почему бы не попробовать. В нашей ситуации единственное, на что мы можем уповать – это воля богов. Я продолжу. — взгляд Дофламинго не уступал в своей тяжести взгляду Крокодайла. Они внимательно смотрели друг на друга, и уголки губ обоих мужчин чуть подрагивали, норовя искривиться в ухмылке. — Конечно, проблема подобных жертвоприношений заключается в том, что они не имеют специфики. Что в кувшине вина на алтаре, либо в кровавом ритуале имеет вообще отношения к плодородию и дождю? Некоторые народы подошли умнее к обрядам, они устраивали пляски на полях, где обнажённые мужчины и женщины имитировали акт зачатия и рождения. Но мой любимый обряд — это незаслуженно забытый обряд родом из Алабасты. Ещё до пустого столетия, её жители верили в божественное происхождение их королей. Вместо того, чтобы пытаться задобрить бога, бог сам нисходил для помощи простым смертным. Короли династии Нефертари оголялись перед своим драгоценным народом, заходили в реку Сандора и мастурбировали, окропляя воды божественным семенем.  — Хочешь, чтобы я скинул тебя в океан и ты мог позабавиться подобно алабастовским королям? Считаешь, твоя сперма достаточно божественна, чтобы всколыхнуть океан? — Я гораздо ближе к божественному, чем ты думаешь, Кроки. — Дофламинго проводит рукой по шее Крокодайла, цепляет прядь волос и перебирает её между пальцев. — Но, боюсь, один лишь дождь не сможет нас отсюда вытащить. Я ведь говорил, что ключевое в обрядах — их специфика, обращенная к самой сути просьбы людей. Нам ведь нужен шторм, нужно привести эти воды в движение. Если капитан судна соизволит… Поспособствовать мне. Даже в пустынях есть место оазисам. Крокодайл не выдерживает, и тихо смеётся. Глядит на Дофламинго глазами-полумесяцами, его грудной смех приятно гудит в ушах, и Дофламинго подмечает, что впервые за эту неделю он услышал этот смех. — Столько красноречия, и всё, чтобы выразить простую мысль: «я хочу трахаться». — Крокодайл со шлепком кладёт руки на бёдра Дофламинго, сжимает их и с силой проводит большими пальцами вверх по выпирающим тазовым косточкам, приподнимая с этим край и без того мало что прикрывающей рубашки. Он внимательно осматривает Дофламинго снизу-вверх, будто прицениваясь к товару на рынке. Ни одна мышца на лице Дофламинго не дёрнулась, он со спокойствием заглядывает в глаза Крокодайла.  — Что-то не чувствую, чтобы к моей шее был приставлен топор. И моё красноречие, и моё тело пришлись господину по вкусу. Я польщён. Вернув взгляд к глазам Дофламинго, Крокодайл пальцами поддевает пояс брюк, тыльной стороной ладони ведёт по нижней части живота, и ещё ниже. Дёргает ткань на себя, заставив Дофламинго качнуться, прогнуть спину, чтобы сократить расстояние между их лицами. Ему не досадно, а, скорее, смешно признавать, что он, впрочем, не против. Он думает о том, что этот мальчишка вполне пригоден для того, чтобы проветрить Крокодайлу голову от тумана прелых, перекрученных сотню раз за прошедшую неделю бесплодных мыслей. Пора было уделить время и материальному миру. Вкрадчиво, с хрипотцой в голосе, на какую способен лишь он, Крокодайл сказал: — Почти гладко. Насколько сильно ты хотел меня трахнуть? Не только энциклопедию читал, но ещё и готовился к нашей встрече, как покорная наложница? — Крокодайл всё так же улыбается, когда видит вздувающуюся вену на лбу Дофламинго. Доффи, конечно, нравилась эта игра, но ещё больше ему нравилось быть в ней лидером. Тот сжимает его челюсть, приподнимает выше лицо, сокращая и без того мизерное расстояние. — Могу позвать твоего старпома, если единственное, что излечивает твою импотенцию — это игры с ножами. — Так Дофламинго ещё и представлял его, Крокодайла, спящим с Даз Бонсом? До чего же умилительно. — Не обижайся. Игры с надоедливыми сопляками сегодня меня тоже устроят. Дофламинго поднимает Крокодайла и перекидывает его на кровать. Он смотрит на лежащего перед ним мужчину с высоты своего полного роста, но всё не может почувствовать своего над ним превосходства, полной и беспрекословной власти, которую он привык ощущать. Дофламинго не злили слова Крокодайла, его подначивали глаза, настолько же полные холодной надменности сейчас, когда их обладатель лежит с раздвинутыми ногами, как и тогда, когда он с безукоризненной осанкой отдаёт подчинённым приказы. Пусть сейчас грудь Крокодайла неровно вздымается, обычно идеальная прилизанная укладка сейчас растрёпана, да и помимо надменности в глазах можно уловить искорки желания, Дофламинго этого было мало.  — Ты либо начинай действовать, либо иди дрочить в океан. Моё терпение не резиновое. — Дофламинго наваливается на шичибукая всем телом, заключая того в тесные объятия. Это нельзя назвать поцелуем, скорее, попыткой подчинения, взрывом злости и раздражения, с излишком накопившегося в обоих мужчинах за последнюю неделю. Жёсткие губы не дарят нежности, яростные укусы разливают привкус железа, а языки смешивают их кровь и слюну воедино: это не единение душ, а единение тел. Ладони Дофламинго исследуют лицо Крокодайла, подушечками больших пальцев очерчивают рубец шрама снова и снова, будто тот хочет соскоблить кожу. Крокодайл ведёт рукой от шеи Дофламинго ниже, к ложбинке груди, ловко расстёгивает маленькие пуговки рубашки, и кладёт руку на пах, поглаживая возбуждение. Золото колец на его пальцах холодит кожу Дофламинго, покрывает его гладкую кожу роем мурашек. Шея Крокодайла горит от частых поцелуев-укусов и сбившегося дыхания мальчишки. Дофламинго не настолько терпелив, чтобы как Крокодайл щадить одежду: пуговицы разлетаются с шелковой рубашки, и штаны оказываются отброшены в дальний угол без промедления. Теперь, когда между их торсами нет преград в виде одежды, а чувства обострены, ещё отчётливее ощущается контраст их температур. Крокодайл напоминал Дофламинго мраморные статуи, которые он рассматривал на Мариджоа с раскрытым ртом, ещё будучи мальчишкой. Его ледяные ладони, в не менее ледяной оправе колец, блуждали от взмокшей макушки вниз к позвонкам, неспешно тяня рубашку вниз за воротник, и так же по-садистки медленно расправляясь с ширинкой штанов. В раздражении, Дофламинго отбрасывает его руки, чтобы самому поскорее избавиться от сковывающей ткани. Он самодовольно улыбается, замечая напряжённый взгляд Крокодайла, направленный вниз. Крокодайл тянется рукой под кровать, цепляет пальцами какую-то коробку, из которой достаёт бутылёк со смазкой. Он грубо кидает его в лицо Дофламинго: — На, надеюсь, знаешь, что делать дальше. В этой же коробке есть салфетки. Если замечу, что ты начнёшь вытираться моей сатиновой простынёй — я выброшу тебя за борт. — А кварцевание помещения мы потом проводить не будем? — как будто простыни могут сохраниться в их первозданной чистоте во время секса, мысленно хмыкает Дофламинго, пока поспешно откупоривает смазку, смачивая вязкостью свои пальцы.  — Если понадобится, то хоть... мгх, блять, аккуратнее! — Дофламинго решил, не церемонясь, ввести сразу два пальца.  — Да ладно тебе, Кроки. Как иначе ты сможешь принять меня целиком? — Дофламинго ехидно улыбается, будучи прекрасно осведомлённым о своих дарах природы.  Не смотря на резкий старт, Дофламинго терпеливо растягивает Крокодайла, постепенно добавляя третий , а потом и четвёртый палец. Ведь если Крокодайл обнаружит у себя на постели, помимо прочих следов жизнедеятельности, ещё и кровавые разводы, то драки вряд ли избежать. Дофламинго не без гордости наблюдал, как тонкие искусанные губы цедят воздух, когда тот мягко раздвигает стенки пальцами, чуть двигая ими туда и назад.  Решив, что уже достаточно прелюдий, Дофламинго выливает новую порцию смазки на свой член и приставляет головку ко входу.  — Нет, подожди, ляг на спину. Я сам это сделаю. — Крокодайл упёр ладонь в грудь Дофламинго, останавливая его.  — Ты не доверяешь моим навыкам? — Дофламинго откидывает руку со своей груди, наваливаясь сверху на Крокодайла, болезненно обхватывает сзади его шею, чтобы зло прошептать, касаясь мочки уха — Пару секунд назад ты извивался, насаживаясь на одни лишь мои пальцы, я чувствую, как твой твёрдый влажный член упирается прямо сейчас в мой живот. И ты имеешь наглость мне не доверять? — Дофламинго пробует толкнуться вовнутрь, но вместо этого заваливается вперёд, ощутив под собой пустоту. Песок растекается по кровати, завихряется, песчинка за песчинкой воссоздавая человека. Крокодайл тянет Доффи за плечо, переворачивая того на спину, и тут же садится сверху. Дофламинго оторопело смотрит в насмешливые глаза, захлёбывается воздухом, когда Крокодайл приподнимается и медленно-медленно опускается вниз. Крокодайл ясно осознавал физические возможности Дофламинго, управляемые пускай и острым, но по-юношески разгорячённым разумом. Одной рукой он направлял член Дофламинго внутрь, другой упёрся подушечками пальцев о его торс. Доффи не мог не отметить то, как упёршаяся в него ладонь подрагивала от напряжения, а растрёпанные чёрные пряди неудачно пытались скрыть поджатые губы и глубокую морщину между сведённых бровей.  "Блять, и как долго я уже не долбился в зад?" – Крокодайл усмехнулся про себя, чувствуя, как его анус болезненно растягивается, пытаясь принять внутрь разгорячённый член. Дофламинго обхватывает ягодицы Крокодайла руками, и одним плавным, почти нежным движением входит на всю длину. Крокодайла прошил слабый заряд тока, колко пробежавший от копчика к самой макушке, ставя дыбом волоски и изгибая до хруста хребет. Кислорода критически не хватало, а обмякшие ноги невольно разъезжались, вдавливая член Дофламинго в самое мягкое место. Крокодайл почувствовал, как очередная волна жара накрывает его с головой, когда капля предэакулянта стекла по его члену. – Смотри, Кроки, – Дофламинго мягко провёл пальцами по животу партнёра. Уголки его губ стремились вверх, оголяя ряд идеально ровных зубов – разве мы не одно целое? Крокодайл склонил голову, прикрыл глаза, позволив прядям ниспадать на лицо. На выдохе, с лёгким придыханием прошептал: – Просто закрой уже свой рот. Послышался звук натяжения струн. Нити Дофламинго зацепились за потолочную балку и обвились вокруг запястей Крокодайла, заведя его руки за спину. Дофламинго поймал Крокодайла "на крючок", он тянул за нити, и вместе с ними руки Крокодайла поднимались вверх, заставляя его спину прогинаться до тех пор, пока Крокодайл не упёрся носом в грудь Дофламинго. Хотя Крокодайл всё ещё был сверху, он был полностью обездвижен.  – Ты так очарователен в своём бессилии сейчас, Кроки. – Дофламинго сжал в ладонях приподнятые ягодицы Крокодайла и с силой сделал первый толчок, вырывая из груди Крокодайла первый надсадный стон: в этом положении инородность размеров Дофламинго внутри него ощущалась ещё острее. – Но самое очаровательное – это то... – толчки обрели темп, а голос Дофламинго ломался от испытываемых им ощущений, глотки воздуха прерывали его вкрадчивый шёпот, – что тебя устраивает моя власть над тобой. Ах, господин шичибукай, почему Вы не спешите вновь рассыпаться песком?  – Я даю тебе... мгх... шанс получить мою благосклонность. – Крокодайл вскинул, насколько мог, голову, сбивчивым дыханием опаляя изгиб шеи Дофламинго. Член Дофламинго вколачивался в него до тупой боли, но каждый такой толчок перетекает в сладостное наслаждение. Разъезжающиеся колени, поджимающиеся пальцы на ногах, мутная пелена, упавшая на глаза. Дофламинго заносит руку, и звонко шлёпает Крокодайла по ягодице, заставив того сжаться внутри.  – Блять, какой же ты тугой... Ни одна шлюха не смогла бы обслужить меня лучше тебя, Крокодайл. – Слова срывались бессмысленным шелестом, обращённым в пустоту, или, скорее, для подпитки собственного эго. Доффи ещё не вышел из нежного возраста, когда секс считают посягательством на владение личностью человека. Больше, чем физическое удовольствие, он ощущал удовлетворение от обладания такой крупной фигурой. Крокодайл же стирал личность партнёра в своей голове во время соития, от мастурбации секс для него отличался разве что присутствием живой игрушки. Он был слишком сосредоточен на своих собственных ощущениях, чтобы разбирать подвывание Дофламинго. Боль и удовольствие рекой растекались по его телу, заполняя его ноющим напряжением до самых кончиков пальцев. Ещё чуть-чуть и... Дофламинго содрогается, до упора вдавливается в Крокодайла, заполняя его своей спермой, до красных пятен сжимает задницу Крокодайла. Тот чувствует лёгкость в руках: нити больше не сковывают запястья. От жидкости, заполнившей его внутренности, слегка мутит. Он приподнимается, заглядывает в лицо Дофламинго: тот жадно глотает воздух, отпечаток оргазма алеет на его лице в исполненных истомы блестящих глазах, приоткрытых чувственных губах и милой складочке меж светлых бровей. Крокодайл смотрит в это преисполневшееся лицо, и тем явственнее ощущает свою неудовлетворённую потребность. Затёкшие руки не слушаются его – удар в грудь получается скорее кокетливым шлепком. Крокодайл шипит на любовника: – Ты, блять, надо мной издеваешься?! Дофламинго скидывает Крокодайла с себя, и тут же придавливает того сверху, в один толчок снова заполняя его. Нынешний темп намного медленнее, но жёстче. Шлепки влажной плоти метрономом раздаются в ушах. Дофламинго наклоняется к губам Крокодайла, вовлекает его в поцелуй. Не такой страстный и яростный, как прежде, а томный и глубокий. Донкихот отстраняется, дорожкой смазанных поцелуев спускается к уху. – Ну-ну, не нужно злиться, Кроки. – Кажется, разрядка прибавила усталой сладости его речи. Дофламинго подхватывает Крокодайла под колени, приподнимая нижнюю его часть, что делает фрикции более удобными. Раздаются мокрые шлепки плоти, излитая ранее сперма вытекает, пачкая простыни. Дофламинго вцепляется губами в изгиб шеи Крокодайла, оставляя алеющую отметину. Крокодайл, едва-едва снова ухватившийся за нить наслаждения, ведущей к кульминации, упёрся ладонью в лоб нахалу, пытаясь отпихнуть от себя. – Прекращай уже со своими идиотскими замашками! Дофламинго сильнее давит под колени Крокодайлу, почти складывая того пополам, нежно проводит кончиком носа по саднящей отметине, на выдохе прозносит: – Тебе на память. "Да у меня скорее задница болеть будет дольше, чем продержится этот чёртов засос" – хотел произнести Крокодайл, но из груди вырывается только полувсхлип. Новый угол проникновения позволял каждому толчку достигать простаты. Конечности немели, а в ушах стоял звон: будто вся кровь отлила к низу живота, обещая вот-вот накрыть с головой волной экстаза.  Крокодайл впивается короткими ногтями в предплечья Дофламинго. Беззвучный вскрик замирает на устах, а тело ломает, позвоночник выворачивает дугой. Внутренности бешено пульсируют, сжимаются вокруг члена Дофламинго, каждой клеточкой ощущая его изгибы. Дофламинго немигающим взглядом рассматривает лицо Крокодайла. Он обхватывает полуобмякший член Крокодайла рукой, вторяя ею всё тому же яростному ритму бёдер. – Нет... мгх, убери. Хватит... хватит. – сиплым голосом произносит Крокодайл. Каждое движения било молотом по оголённым от послеоргазменной неги нервам. Грань между болью и наслаждением стёрлась, единственное чувство, которое Крокодайл мог вычленить между этими полюсами – это невыносимо. Невыносимо. – Разве не было бы романтично – кончить вместе? Смотри, ты ведь снова твёрдый. Невыносимый. Он невыносимый. Его грубые, шероховатые ладони слишком сильно сжимают чувствительную головку, и весь он сам излишний, слишком большой, слишком тяжёлый, слишком резкий и в языке тела, и в своей речи. Его близость ощущается как ушат кипятка, болезненным покалыванием пробирает до самых внутренних органов, паром вытесняя воздух из лёгких. И всё же Крокодайл содрогается в оргазме во второй раз, и позволяет ещё раз кончить внутрь себя.  Дофламинго заваливается всем своим весом на Крокодайла, утыкается в шею, щекоча её ресницами. Тянется к предплечью Крокодайла, чтобы плюхнуть его руку себе на загривок. Без задней мысли Крокодайл вплетается пальцами во взмокшую макушку, небрежно поглаживает Дофламинго по голове, пока тот тяжело сопит, не в силах прийти в себя. И сам Крокодайл застревает между сном и явью. Несвязные предложения вертятся юлой на языке у обоих мужчин, но никто не решается разрушить этот момент.  Крокодайл отмечает такое привычное для моря покачивание в каюте, ставшее уже инородным за неделю полнейшей статики. Залитая зелёными бликами комната вмиг погружается во мрак, слышится глухой раскат грома. Крокодайл чувствует дрожь ресниц Дофламинго, но тот не предпринимает попытки подняться. Крокодайл всё так же грубо водит пальцами по голове Дофламинго, будто чешет за ухом у пса, но того, видимо, всё устраивает. Сон без сновидений мягко накрывает обоих мужчин. Завтрашний день сулит приключения.