La morte di piacere

Это очень странно. Тёплая рука, осторожно поглаживающая исцарапанную худую спину. Когда он успел остаться без пиджака с рубашкой? Хотя бы брюки были всё ещё на нём. Перед глазами до сих пор летали мушки, чётко в зрачок светила потолочная лампа, не давая узнать местность, в который он случайно оказался. Веки еле открывались, а в ушах противно звенело. Голова спокойно на чем-то лежала, возможно, на подлокотнике какого-то кресла или же на чьей-то любезно помогающей руке. К рукам постепенно возвращалась чувствительность. Теперь их слегка щекотал ворс мягкого ковра Накахары. В голове пролетали воспоминания сразу обо всём, но внутри была всеобъемлющая пустота. Поток бесконечных мыслей не давал снова отключиться, перебивая гул в ушах. Рука, до этого лежащая на спине, плавно переместилась на шею, обжигая своим теплом. Осаму слегка повернул голову, замечая светящиеся медью в свете лампы рыжие волосы. Он хотел что-то спросить у Чуи, откуда он здесь, что вообще произошло, но вместо голоса из его рта донесся лишь хрипящий выдох. Движения руки были случайными, до ужаса приятными и спокойными. Дазай облизнул бледные губы, не до конца понимая, что сейчас происходит. Скорее всего, напарник тоже был не в адеквате. Пальцы слегка тряслись, когда он снимал последние бинты с чужой шеи. Осаму был наполовину обнажен. Перед целом для него миром. Без бинтов, прячущих его от всего и всех. Его кожа была видна, были видны бледные веснушки на груди. Можно было заметить, как с каждым вдохом вздымается его грудная клетка, как рёбра готовы каждый раз разорвать тонкую кожу над ними. Видеть Осаму таким… Это неправильно. Особенно, когда его глаза расфокусировано смотрят в никуда, а его пальцы перехватывают вторую руку мафиози, медленно кладя её себе на живот. За окном сигналили машины, а в голове был только шум, чужое тихое дыхание и порозовевшие губы на всё еще бледном лице. То ли это была случайность, то ли вожделение, но Накахара уже приблизился к лицу Осаму, опаляя жарким дыханием влажные губы напарника. Он ничего бы не сделал. Но не сегодня. Не 10 ноября 2005 года. В голове ничего не успело пронестись, даже сама мысль о поцелуе, когда его губы уже осторожно смяли. На его таз плавно опустилось что-то тяжелое, расставляющие по бокам ноги. Губы горели, так хотелось получить ещё больше внимания, чей-то нежности. Аккуратные пальцы огладили его щеку, осторожно проходясь по раздраженным высохшими слезами участкам кожи. У Осаму почти не было сил, но поднять голову и потянуться за ещё одним поцелуем он мог. Рука ушла с его щеки, проходясь по его вспотевшей шее, медленно переходя на грудь, аккуратно лаская соски. Дазай коротко выдохнул, отдавая всю власть над собой другому человеку. Он не смог бы даже убежать: ноги стали ватными. Губы совсем пересохли от частого дыхания, переходящего в тихий скулёж от тёплых пальцах на своей груди, неумело доставляющих удовольствие. Бледный живот слабо подрагивал, выдавая с головой опьяневшего от наслаждения и недавнего обморока Осаму. Накахара вновь потянулся к чужим губам, не в силах больше слушать мольбу ускориться и своё имя, которое до ужаса неправильно звучало таким тоном. Он целовал много. Всё сразу, глубоко, мокро, покусывая нижнюю губу Дазая. Мафиози всё равно, где он научился подобному, главное, что было хорошо и тёпло. По всему телу разливался огонь, возвращая лицу Осаму природный цвет и даже слегка румяные щеки. — Пожалуйста, — в перерывах задушенно шептал тот, пока от его губ отлипали для элементарного глотка кислорода, — сделай уже что-нибудь. Чуя промолчал, смущённо улыбнувшись: он даже не думал, что кто-то будет его так сильно хотеть. Это сильно льстило. Горячая рука, несмотря на все просьбы, продолжала крутить в руках твёрдый сосок Осаму. Кристальный взгляд мафиози проскользнул по всему телу младшего напарника, довольно подмечая, как Дазай блаженно закинул голову назад, прерывисто выдыхая. Чуя убрал свои руки от чужой груди, слушая очередной всхлип. Ему было слегка стыдно, до какого состояния он довёл недоступного всему миру Осаму. Но весь стыд уходил, когда собственный члён натирал ткань нижнего белья, пачкая его своей смазкой. От чего он так возбудился? С собой он ведь ничего не делал. Накахара чуть шире расставил ноги, неловко потираясь о пах напарника, горячо выдыхая, в уже раскалённый воздух. Он до крови закусил губу, резко дёргая шеей во все возможные стороны, не зная, куда себя деть. Дазай пытался снять белую рубашку с тела Чуи, но дрожащими пальцами он расстегнул только одну пуговицу, забивая на остальные: им обоим она не мешает. Чуя привстал, чуть-чуть отползая назад. Накахара рукой зачесал мокрые волосы назад, и Осаму мог поклясться, что это самое сексуальное, что он видел за всю свою жизнь. И вряд-ли ещё увидит. Так хотелось ему об этом сказать, но даже четкие слова он мог говорить с трудом, что уж говорить о целом предложении, особенно, когда с тебя наконец-то спускают брюки вместе с боксерами, освобождая член. Чуя неуверенно облизнулся, замечая неприкрытое желания в глазах напарника, которое даже его темная радужка не смогла скрыть. Достаточно крупная рука прикоснулась к его голове, побуждая к действию. Накахара плавно взял в рот головку, сходя с ума от того, насколько вся эта ситуация невозможна. Его волосы расчесывали тонкие пальцы Дазая, успокаивая. Хоть он и не нервничал, но сердце бешено колотилось, мешая рационально мыслить. В голове осталось место только для обработки тихих стонов Осаму, подавая сигналы всему телу — хотеть большего, сгорать от желания и ускориться, получая больше. Осаму заметил, что искусал губы в кровь только тогда, когда по его рту потекла тёплая жидкость, перетекая в осипшее горло. Всё тело мелко дрожжало, это даже пугало. Его бёдра непроизвольно сжимались, рука сильнее давила на голову. Чуя давился, но продолжал. Ему искренне не хотелось самому себе признаваться, насколько ему нравится быть покорным. Он даже не гладил себя, хотя от желания все органы в животе завязывались в тугой узел. Боже, если бы Дазай сейчас посмотрел вниз, он бы точно кончил лишь от одного вида выбитого из колеи напарника, послушно работающего ртом и одной рукой. Но Осаму не мог ничего. Даже контролировать самого себя. До его уш долетали собственные стоны, скулёж и мольбы быть с ним жёстче. Его же голос сейчас казался чужим, будто от стен отражались незнакомые ему тяжелый выдохи, а не те, которые он ежедневно слышал от самого себя. Даже его разум будто был в чужой голове, а им управляли только инстинкты. Иначе как объяснить, что он вытворяет свои голосом, словами. В глазах застыл осенний дождь. Или это слёзы наслаждения. По его розовы щёкам тепли ноябрьские, солёные капли. Только вместо серых туч были его древесные глаза. Где-то снизу до него доносились всхлипы, а тело горело от ощущений тёпла и влаги на своём члене. Он не знал, чего хочет. Сбежать, отдаваясь вечеру холодного ноября или остаться, тая от чужой ласки. В любом случае, потом он умрёт. Изнутри его будут пожирать собственные мысли, а внешне ругать Мори-сан, ведь Осаму расскажет, а иначе Огай сам заметит и ещё больше разозлится. А что он заметит? Что его подопечный без бинтов? Или что на его коже красуются небольшие засосы? Не хотелось думать, иначе он просто сгорит от собственных рассуждений, которые часто приходилось запивать, чтобы не сойти с ума. А как он сейчас выпьет? Он ведь уже давно рехнулся. Ещё тогда, когда к его губам прильнул он. — Пожалуйста, — что он имеет ввиду, из последних сил задыхаясь? Чуя не спрашивает. Он просто останавливается. Оставляет Осаму наедине с его грязным желанием, чтобы его отодрали. В оглушающей тишине слышен лязг бляхи ремня. Его опять будут бить? Он не успевает испугаться: его шею в очередной раз горячо целуют, а мокрые волосы на затылки нежно гладят. Так хотелось раствориться во всём этом. В запахе чужого тела, непроветренной комнаты и сладком поцелуе в губы. Его тело прошибает током. Он ничего не видит и не слышит. Только чувствует, ощущает. Даже губы онемели. Накахара умудрился быстро войти в него одним пальцем, почти сразу добавляя второй. Лампа над их головами коротко треснула и выключилась. Единственным источником света было окно. Сквозь него смотрела размытая в каплях дождя луна. Вот теперь всё смешалось. Он правда умирает? Или это очередной мираж? Он сегодня вообще ел? К чему все эти вопросы? ВСего лишь нет света. Места тоже нет. Накахары стало слишком много. Он повсюду: в его голове, теле, квартире, каплях. Горло сжалось, сдерживая болезненный стон, который пришёлся бы по вкусу Накахаре. Над его ухом раздалось нежное, на настойчивое «расслабься». И почему Осаму сразу послушался? Может, чужой голос… Да ничего он не знает. Боже, ты… — Можешь быстрее? — скулил Дазай, не слушая пошлое хлюпанье. В его глазах блеснули рыжие волосы. Единственное спасение, так хотелось туго их сжать. Так хотелось, чтобы их обладатель наконец-то вошёл в него. Заполняя всю пустоту в нём, окончательно отключая тому мозг, заставляя лишь насаживаться на его твёрдый член, покусывая опухшие губы и царапая горячую спину Накахары, пока тот будет глушить скулёж, желая слышать Осаму. Слышать своё имя, которое он будет выкрикивать, чувствуя, как его простату будут задевать с каждым грубым толчком, выбивая воздух из его разгорячённых лёгких. — Умоляю, я не могу больше терпеть. Если бы у младшего остались силы, он бы с огромным удовольствием того подразнил. Но не в этот раз. Осаму был хорошо растянут, разогрет и вымотан. Это было видно по его закатанным глазам, алому от крови и поцелуев рту. — Я хочу тебя, — он говорил что-то ещё? Накахара не слышал. В голове било желание. Он почти проигнорировал слова Дазая, даря ему страстный поцелуй, забирая у того ещё больше сил. Чуя перевернул Осаму, подтягивая его ближе к себе. Дазай стоял на коленях и локтях, ни капли не стесняясь своего обнаженного вида. Горячий член прижимался к нему сзади, пачкая шрамированные бедра смазкой. Осаму хотел попросить ещё раз. Ему это доставляло огромное удовольствие, умолять. — Трахни меня, — вероятно последнее адекватное предложение, которое сорвётся за этот вечер. Или уже ночь? Накахара что-то процедил сквозь зубы, медленно входя, чувствуя сопротивление. Он хотел попросить того успокоиться, но Осаму сам всё сделал, позволяя входить глубже, как он хотел так долго. Его шею опять поцеловали. На ней уже нет места, которого не касались чужие мягкие губы. А внутри уже нет пустоты. Только чужой член, распирающий всё. Голова Осаму обессилено упала от коротких толчков. Накахара старался действовать аккуратно, но собственное возбуждение давало о себе знать. Он слишком резко ускорялся, не обращая внимания на скулёж Осаму. На то, как тот стирал кожу на колёнях и локтях. На его качающуюся в такт движениям внутри него голову. Дазай выглядел ужасно сексуально. В его горле не оставалось ни одного звука. Он был очень громким. Его хриплые стоны перемешивались с непристойными звуками толчков, которые поначалу смущали младшего. Но когда его напарник срывал голос, прося быть грубее, быстрее, он не мог сдерживаться. Даже резко включившиеся лампа ему не помешала. Всего лишь на секунду ослепила, будто возвращая в суровую реальность. — Живой? — Еле откачали. Следите за ним тщательнее. Сами понимаете, подростки. С крыш только так прыгают. Всё для них делаешь, а они, блять, с высоток сигают. Извините, просто у самого дочь недавно… Не будем об этом. — Соболезную. — Не стоит, сам виноват, что воспитал так. Вы с ним посидите. Как в себя придёт — позовёте. — Да, конечно. Звук удаляющихся шагов оглушал. Пусто доктор и ходил очень тихо и плавно, слух резало так, будто водят вилкой по тарелке. Он не хотел просыпаться. Мори-сан опять его спас.

Заебал