Страшная клятва

      — Поклянись, что ты забудешь меня и будешь жить дальше долго и счастливо, — Юнги требовательно сжимал его руку.       — Ты требуешь невозможного! Я люблю тебя, люблю! И всегда буду любить, — Чимин заливался слезами, пытаясь вырвать руку, но у него ничего не получалось.       — Поклянись! — прорычал Юнги, а потом закашлялся. Силы покидали его, единственное, что ещё держало на этом свете, невозможность оставить любимого горевать.       — Я никогда не забуду тебя, слышишь? Не смей, не смей меня бросать! — Чимин с силой выдернул руку, а потом просто положил обе руки на грудь альфы.       Этот дар ему достался от бабушки, а той от её бабушки. Омеги в их семье рождались через поколение. Бабка была ведуньей, знахаркой, целительницей — как только её не называли. Она лечила руками, видела, где болит, и, просто положив на это место руки, исцеляла. Не всё, конечно, и выздоровление происходило не моментально. Образования у неё не было, но она помогла многим, но только детям и омегам. Альфы были исключением. Чимин не понимал почему, пока не подрос, и она не начала его учить, как правильно направлять энергию. Тогда-то и объяснила, что всё даётся не просто так. Больные взамен делятся тоже, и если дети и омеги давали энергию «инь», которая даровала красоту и молодость, то альфы влюблялись раз и навсегда. Намертво. Теряли голову, лишались собственной воли.       Поэтому лечить альф нельзя. Никогда. Конечно, всякие царапинки и порезы с синяками исцелять было безопасно, максимум лёгкое увлечение в ответ получишь, а вот что-то посерьёзнее…       Чимин отучился на врача, стал педиатром, чтобы вопросов не возникало. Лечил обычными лекарствами, а если дело шло туго, подключал свой дар, просто подпитывая детей энергией, помогая бороться с болезнью и поскорее выздороветь. За всю его недолгую практику он не потерял ни одного маленького пациента. Его даже коллеги за спиной прозвали Счастливчиком.       Работал он в ожоговом отделении, там важна была быстрая регенерация кожи, а это у него получалось лучше всего. Он прикладывал руки и представлял, как меняет мёртвые клетки на живые, так и происходило. Медленно, но быстрее, чем без его участия. Скорость в этом деле часто была решающей: ну не может человек долго жить без кожи. А ещё Чимин умел снимать боль: просто проводил по лбу и, словно бегунок громкости, мог изменить интенсивность боли, сдвинув его влево. Поэтому маленькие пациенты так ждали его прихода.       Свой дар он держал в тайне. Не трудно догадаться, что его или за психа примут, или, что ещё хуже, сделают подопытным кроликом в какой-нибудь секретной лаборатории. Из-за этого действовать приходилось максимально скрытно.       С Юнги он познакомился совершенно случайно. Тот подвозил друга, с которым они навещали племянницу Юнги, дочку Хосока, умудрившуюся опрокинуть на себя кастрюлю с горячим рамёном. Ожоги были небольшие, но очень болезненные, и Чимин часто просиживал с девочкой вечера. Дома его никто не ждал, вот и не спешил уходить. Малышка в ответ дарила ему восхитительную улыбку с ямочками, как у отца.       Хосок воспитывал её один, потому что папа девочки, брат Юнги, умер от рака год назад. Это было семейное проклятие Минов. Когда альфы вошли в палату, Чимин как раз заканчивал осмотр и просто болтал с девчушкой. Ему хватило одного взгляда в серые глаза, чтобы влюбиться, даже казалось, что он падает в бездонный колодец. И он правда чуть не упал, но Юнги успел его поймать. Он держал Чимина крепко и уже сам тонул в океане голубых глаз. Теперь же он держался за руки Чимина, как за спасательный круг.       Они виделись каждый день. Не могли иначе, так сильно их тянуло друг к другу. Юнги сначала приезжал навещать племянницу, а когда ту выписали, стал навещать Чимина, пока не набрался храбрости и не пригласил его на свидание. А на следующий день он уже перевозил вещи Пака к себе, поняли, что больше не могут расстаться.       Почему Чимин, способный видеть болезни других, не заметил рак у Юнги, он не знал и корил за это себя непрестанно. Рак лёгких был обнаружен уже на четвёртой, терминальной, стадии. Тот привык всё терпеть и ни на что не жаловаться. А знакомство с Чимином так окрылило его, что на боль в груди он совсем перестал обращать внимание.       Ирония судьбы. Его любимый человек умирал, а он ничего не мог сделать. Запрет от бабушки был намертво вбит ему в голову. День был невероятно солнечным, лето в разгаре, а Юнги уже не вставал. Нельзя сказать, что он не боролся: несколько месяцев поездок по всем возможным врачам, анализы, капельницы. Вердикт — рак неоперабельный.       Чимин теперь ясно видел опухоль, пожирающую левое лёгкое любимого. Боль он снимал, и Мин хотя бы не мучался, но вот что-то большее… К сожалению, рак лечить он не мог. Пак сидел на краю постели и крепко держал Юнги за руку. Ему казалось, что, если отпустит, то потеряет его навсегда. Так и было, альфа уже готов был уйти по длинной дороге в вечность. Вот только мысль о том, что он не может бросить своего омежку несчастным, держала его. И тогда он решился потребовать клятву, почему-то чувствовал, что это сработает. Что если Чимин поклянётся, то правда забудет его и сможет легко полюбить другого?       Но Чимин сопротивлялся, и на уговоры уходили последние силы. А так хотелось оставить их на последний поцелуй, последние объятия…       — Поклянись! — кашель буквально раздирал его изнутри, не давая дышать, причиняя адскую боль. И Чимин решился, точнее, сам не понял, что сделал. Положил руки на грудь любимого и направил всю свою энергию, буквально выжигая рак, заставляя его корчиться в огне и исчезать. Хватило Чимина ненадолго, и он рухнул без сознания через несколько минут.       Но за эти минуты случилось чудо. Юнги понял, что больше не умирал. Ему больше не было больно, и он мог вдохнуть полной грудью, чего не делал очень давно. Чимин лежал на полу и не дышал. Он отдал всё, что мог, и даже больше. Жизнь за жизнь — честный обмен.       Только Юнги так не думал. Он слишком сильно любил этого омегу. Так сильно, что самому было страшно. Поднял Чимина и начал делать искусственное дыхание. Он не знал, как это правильно делать, но точно понимал, что обязан вернуть всё обратно. На очередном резком выдохе он увидел, как Чимин вздохнул и сразу открыл глаза, непонимающе хлопая ресницами.       — Получилось? У меня получилось? — он больше не видел болезни, не чувствовал её.       — Получилось, — выдохнул в ответ Юнги.       — Прости меня, я эгоист, я не смог тебя отпустить, но теперь, теперь… — Чимин сбился. Он не знал, как сказать.       — Что? Что? Да говори же, с тобой теперь случится что-то плохое? — Юнги побледнел, холодный пот выступил на лбу от жуткого страха за жизнь Чимина.       — Нет, нет, не со мной, — Чимин постарался собрать скачущие мысли в кучу. — Ты теперь полюбишь меня навсегда и никогда не сможешь разлюбить, — выпалил он на одном дыхании.       Юнги расхохотался: — И это всё? Всего лишь?       — Ты не понимаешь. Это против твоей воли. Это теперь навсегда, и этого никогда не исправить!       — Глупыш, это ты не понимаешь. Я и так полюбил тебя навсегда, в ту первую минуту, когда увидел. Поверь, ничего не изменилось. Я люблю тебя по собственной воле, и никто не сможет этого у меня отобрать.       Он прижал к себе Чимина и расплакался от счастья. Теперь оно заполнило его грудь, заняв свободное место, освободившееся от болезни. Чимин смотрел, как текли слёзы по щекам альфы, и улыбался, чувствуя вкус соли на губах. Видимо, он тоже плакал.       Вот так одновременно улыбаться и плакать мог только он — его омега, совершивший чудо. Да он сам был чудом! Его чудом. И ему больше ничего не оставалось, как любить это чудо больше всего на свете. Вместе навсегда — теперь это их новая клятва.