На ощупь

Это случилось впервые осенью. Хотя, в Питере все времена года похожи на затянувшуюся осень. — Олеж, пожалуйста! — Ты же знаешь, что твои мольбы бесполезны? — Волков, наконец, соизволил оторвать взгляд от «Безнадеги» Стивена Кинга, взятой из стопки Разумовского от нечего делать. — Если ты так искренне желаешь стать инициатором моего досуга, — Сережа собственнически выдернул потрепанную книженцию из рук Олега и пристроил ее к нестройному ряду таких же ютящихся на книжной полке, — то тебе это и расхлебывать. Олег недовольно фыркнул и с демонстративной неохотой перевернулся на своей односпалке. Ржавые пружины койки взвизгнули, вторя волковскому негодованию. — Я лишь предложил тебе заняться творчеством, пока твоя рука и мышь не стали единым целым. — И ты решил вместо нее вложить мне в руку карандаш? — возмутился он, резко обернувшись на Олега. Выглядел Серый, откровенно говоря, херово. Даже с оговоркой на то, что Олег и не знал, когда Серега выглядел не как зомбарь под лошадиной дозой опиатов. — Шило на мыло, не более. — Пленер, Серег, — Олег скоро поднялся и подошел к окну их комнаты в общежитии, звуча чуть громче необходимого. — Пле-нер! Ты посмотри, какая погода на улице! Ветерок свежий, птички поют, деревья только пожелтели, вся хуйня. Разве твоя душа художника еще не скукожилась в предвкушении? Он распахнул форточку, впуская свежий сентябрьский сквозняк в их душный разговор. Стояла действительно чудная погода. Синоптики обещали бездождливый вечер в Санкт-Петербурге, а такое пропускать было бы просто кощунством. Да и Волкову кровь из носу хотелось выйти на воздух и не чахнуть в тени вечно занятого Сережи, который с началом учебного года в универе не отлипал от компа круглыми сутками. Олег уже всерьез задумывался купить Разумовскому медицинскую утку, а потом треснуть ей жирным намеком по рыжему затылку, но решил начать с куда более щадящих методов. Ну невозможно в четырех стенах под монотонный треск клавиатуры. Слушать его бубнеж и сюрпанье кружкой растворимого кофе. Видеть вместо лица лучшего друга только сгорбленную спину — будущую жертву запущенного сколиоза. А ведь только сентябрь! Страшно представить, что будет во время первой сессии… Серый сейчас походил на тех танцующих кукол у заправок и магазинов автозапчастей. Руки в бока упер и качается от взвинченной идеи-фикс, что поцеловала его в рыжую маковку. Сверлит его своими голубыми глазищами, в которых читалось: «Ну ты пидорас или пидорахнутый?». — Моя душа художника требует скульптуру! Ты сам виноват. — Из чего ты, прости Господи, собрался ее лепить? Из тараканьего говна и кофейной гущи? — Ха! — выпалил Разумовский и одним ловким движением ноги пнул тяжеленный чемодан, до сего момента покоящийся под сережиной односпалкой. Олег скептично повел бровью, подперев поясницей подоконник. На долгой саспенсной ноте зажужжала молния на чемодане под Разумовскими пальцами. Груда приблуд для творчества лавиной рванула на пол. Грязные палитры, набитые пеналы, ворохи черновых набросков, кисти, мастихины отрыжкой пьяной музы усыпали пол, сея еще больший хаос в их комнате. Остервенело дергая руками, Сережа методично выгребал все больше и больше художественных херовен, названия которых Олег даже не смел предполагать, до тех пор, пока не достиг дна. Аж взмок весь, да так, что несколько прядей выбилось из хвоста. Пачки глины, еще запакованные, почти новые, по-очереди шлепались об пол. Одна, вторая, третья… килограммов шесть в общей сложности. — И ты серьезно пер это на своем горбу на седьмой этаж? Сережа фыркнул, сдувая волосы с глаз: — Конкретно этот чемодан пер ты. Волков ничего не ответил, но закатил глаза так сильно, что мог пару секунд полюбоваться своим глубоким внутренним миром. Словно почувствовав его внутренний монолог, Сережа вскинул руками в капитулирующем жесте: — Ну че ты вылупился? Лучше набери воды в тазик, глину надо подготовить. — Стесняюсь спросить, — сказал Волоков, уже выворачивая в углу их комнаты тазик средних размеров, в который они складировали грязные вещи, — к чему? — К бюсту. — Ты хочешь слепить себе сиськи? Разумовский взглянул на Олега самым уничтожающим взглядом из своего арсенала: — Нет, дебил ты озабоченный, я буду лепить тебя. — Лучше б это были сиськи, — вздохнул Волков. Они двинулись на общую кухню, ожидаемо пустую в этот час. И пока Олег набирал воду, Сережа шарился по шкафам, в надежде поживиться хоть чем-нибудь полезным. — Мало того, что ты хиккан, так еще и ворюга, — пробормотал Волков себе под нос. Сережа распахнул один из дальних шкафчиков. Оттуда высыпалось несколько пустых пластиковых бутылок, громко стукаясь об пол, нижние шкафы и рыжую голову. Он с переменным успехом увернулся от большинства из них, держась за ушибленный затылок. — О. Нашел! — Разумовский с воодушевлением залез глубже в шкаф, выуживая рулон фольги и победно демонстрируя его ошалевшему Волкову. — Серый, фу. Брось бяку. — Че? Олег посмотрел на него как на ребенка с синдромом. Одними глазами он призвал Сережу обратить внимание на бутылки под его ногами. Сереже понадобилось несколько долгих секунд, чтобы до него дошло. — Фу, блять! — Разумовский швырнул рулон фольги обратно в шкаф и принялся спешно собирать продырявленные бутылки обратно на место, не переставая материться сквозь зубы. Волков только посмеивался, продолжая набирать воду. Захлопнув шкаф, как ящик Пандоры, Сережа вздрогнул от отвращения и побежденно вздохнул: — Ладно! Хер с тобой. Пошли на улицу. Надо в магазин зайти и… — И по пиву? — подхватил Волков. Сережу еще пару раз тряхнуло, словно его облили помоями. Он еще раз взглянул на шкаф компромата и кивнул. — И по пиву. Когда марш-бросок до мини-маркета был преодолен, а пиво открыто и вылакано едва ли на треть, Сережа усадил Олега перед собой на табуретку. В комнате стало еще более… хаосней. Была некоторая нотка творческого безумия в растерзанном компьютере, чьи запчасти лежали теперь на кроватях, полу и подоконнике. Стол перекочевал в середину комнаты, так, чтобы Разумовский мог сидеть спиной к окну, а Олег — лицом к свету. Вместо скатерти расстелились бесплатные газеты. Сережа долго и упорно шелестел фольгой, создавая ком размером с человеческую голову. Потом не менее долго формировал шею и основание плеч, пока что грубоватые, скорее макетные. Водрузив будущий шедевр на разделочную доску, которая еще сегодняшним утром кормила их бутербродами, рыжий скульптор отставил ее в сторонку и теперь со всей внимательностью смотрел на Олега. Пальцы сложил на подбородке. Смотрел и так и эдак, сурово и вдумчиво. Словно у Волкова на лице выступила любопытнейшая проказа. — Нет, все хуйня. Серый поднялся, решительно подойдя к позирующему почти вплотную. Это немного смущало, но больше смешило. Волков, конечно, соскучился по лицу своего лучшего друга, но теперь немного терялся от такого количества морды Разумовского перед собой. Аж отвык. — Ну и рожа у тебя, — пробормотал Серый в собственные пальцы. — Спасибо, сам выращивал, — гыгыкнул Олег, прихлебывая от банки. Разумовский недовольно забрал ее, прихватив друга за щеки. — Эй, нежнее давай. Серый щелкнул его по носу: — Завали. Напоминаю, ты сам меня в это втянул. Теперь мучайся, — он приблизился еще сильнее, с любопытством вышагивая пальцами по лицу собеседника. Между их лицами расстояние столь мало, что ворвись хоть кто в их комнату прямо сейчас, то их бы неправильно поняли. — А обязательно быть таким… вот таким? Серый поджал губы и самодовольно угукнул. Принялся двумя руками измерять окружность черепа, мерить в фалангах высоту лба и носа. Когда его палец лег поперек рта Олега, Волков не сдержался, усмехнувшись: — Здравствуйте, я представитель компании «Орифлейм», позвольте задать пару… — Олег, блин! — Серега отмер, словно только сейчас осознав, насколько глубоко залез в чужое личное пространство, — Хорош паясничать! — Да не могу я! — он обезоруживающе улыбнулся, немного трясясь от нового приступа смеха. — Ты на таком расстоянии просто уморителен. — Ты ведешь себя, как дите малолетнее. — Потому что это смешно. Мне как-то Катюха пыталась бровь на переносице пощипать — я чуть не уссался со смеху. — Не сбивай мне весь творческий настрой разговорами о твоей бывшей, — Серега задумчиво погладил пальцем несколько тонких черных волосков между бровями. — Нет, это правда невозможно! Сбрей, за ради Христа, эти мудя со своих щек. Я лица твоего не вижу. — Да я позавчера только брился, — запротестовал Олег, отмахнувшись от вездесущих пальцев, что теперь принялись тереть его щеки против роста волос. — Марш бриться! Олег, хоть и разразившись ворчанием, направился в ванную. А когда он вернулся, уже выбритый так гладко, будто ему одиннадцать лет, обнаружил, что поверх фольги на будущем бюсте Серега налепил несколько слоев глины. Разумовский корпел над заготовкой, держа ее почти любовно. Завороженно гладил пальцами по еще мягкой и податливой глине, делая разметки для будущего носа и глаз. Руки его измазались почти по кисти, да и сам Сережа умудрился заляпать свою футболку, тем больше походил на творческую личность с легкой рыжей ебанцой. Он оторвал горящие глаза от глиняной болванки и довольно хмыкнул: — Так-то лучше. Двигай ближе, — он подтянул табуретку к столу, приглашая Олега присесть. Тот тяжко вздохнул и с готовностью ответил на приглашение. Да, прав был Серега. Олег сам его в это втянул, забросив из одной одержимости в другую. — Постарайся, пожалуйста, не ржать, — он попытался вытереть ладони о футболку, размял пальцы и занес руки над волковским лицом, словно какой-то шарлатан из «Битвы Экстрасенсов». — Ты никак не помогаешь ситуации, — усмехнулся Олег, но осекся, с любопытством наблюдая за действиями Сережи. Тот глубоко вздохнул и положил одну руку на бюст, а вторую — на Волкова, ощупывая его нос. Левой рукой он тут же принялся формировать податливую глину, набирая еще сверху. Безымянный палец пару раз прошелся по фактурной горбинке. Волков не сдержал кряхтящего смешка. — Я тебе сейчас его откручу, — пригрозил Сережа. — Я не могу расслабиться, когда ты меня так щупаешь, — прогундел в ответ Олег, чувствуя, как его ноздри зажимают указательный и средний палец Сереги. — Глаза закрой. Представь, что тебе массаж делают. И расслабься уже. Волков послушался. Закрыл глаза, глубоко вздохнул, пытаясь абстрагироваться. Пальцы у Сережи влажные и холодные. Твердые и тонкие. Касались точечно, со знанием дела. Кажется, пачкали его — Волков чувствовал глину на своем лице, но даже ловил от этого некий странный кайф. Все-таки, прикосновения были приятными. Чуть щекочущими, необычными и столь заинтересованными, ведь до этого момента к лицу Олега никто не прикасался вот так. Пальцы то исчезали, то появлялись на его коже, а поскольку он сам сидел с закрытыми глазами, то даже и не мог предполагать, куда прикоснется Сережа в этот раз. За окном стремительно вечерело. Время белых ночей прошло пару месяцев назад, и улочки Питера стремительно проваливались в темноту. Темнела и их импровизированная студия. — Может, хоть свет включишь, Микеланджело? — тихо спросил Олег. — Нет, так даже лучше, — прошептал Сережа, — посмотрим, смогу ли я воссоздать твое лицо исключительно на ощупь. В подтверждении своих слов, он ненадолго отошел, зашторивая сплошняком окно, погружая комнату во мрак окончательно. И естественно, по возвращению треснулся ногой об стол. Сережа глухо вскрикнул. Олег посмеивался. — Заткнис-с-сь, — прошипел Разумовский, — когда я стану богатым и знаменитым, я продам твою голову за бешеные деньги. И скажу, что она была создана в мучительных условиях. Его руки вновь вернулись на лицо Олега. Осторожно ощупали скулы и виски. Коснулись ушей. Олега чуть передернуло. Слишком щекотно и даже… приятно. — Нет, я не хочу, чтобы ты продавал мою голову. — Ладно, не буду, — Серый чуть мечтательно вздохнул и принялся шептать так, будто рассказывает большой секрет. Пальцы его скользили по ушным раковинам, запоминая каждый изгиб, чтобы перенести это на будущий бюст. — Когда я сколочу свой первый миллиард, у меня будет огро-омный особняк, с не менее огромным садом. В нем я поставлю скульптуры, которые сделаю сам. — Меня, пожалуйста, в центр. Я не согласен на меньшее, чем на алтарь. — Ну, разумеется, — руки скользнули с ушей по уголкам челюсти, щупали большими пальцами волковский загривок. — В полный рост и натуральную величину. Даже фиговый листочек, так и быть, тебе слеплю, чтоб срам твой прикрыть. — Пф, фиговый? Высокого ты обо мне мнения. Я хочу лист папоротника. — О, я должен это увидеть… — Что? — Что? Слава Богу, в темноте Волков не увидел, как порозовели скулы у Серого. Его руки сомкнулись на шее Олега. — Ты иногда меня смущаешь своими шутками, — прокряхтел Олег, без тени стеснения в голосе. — А мне иногда придушить тебя хочется, — его руки игриво сжались над кадыком. Олег почувствовал чужое дыхание. Сглотнул, вдавливаясь в ладонь чуть сильнее. — Серый… По тонкому льду ходишь. У меня рефлексы есть, — он предупреждающе сдавил кисти рук. — Все во имя искусства, — пальцы скользнули с шеи на плечи. Мускулистые и твердые, словно из камня. — Лучше вернись к лицу, — Олег попытался откашляться от накатившей неловкости. — Как скажешь, — Разумовский, звуча как ни в чем не бывало, вновь принялся гладить чужие щеки и волевой подбородок. — Хорошо побрился. Молодец. Волков оставил это без комментария, пытаясь расслабиться. Видимо, Сережа вошел во вкус и получал от этого удовольствие. Гладил уже осторожно, стараясь подметить все покатые линии и острые углы его лица. Провел по впадине под глазами. Ощупал изгиб густых бровей. Висок. Линию роста волос. Широкую волевую скулу. — У тебя такое фактурное лицо, — Серый звучал вдохновленно и даже самую малость нежно. — Очень красивые изгибы. — Считаешь меня красивым? — В полной темноте — безусловно. — Зараза. Разумовский тихонько хохотнул, но Олег почувствовал этот смех на своей щеке. Странная игра зародилась между ними. Да, безусловно, они все еще подкалывали друг друга, все еще ерничали, ведя себя как придурки, но эти касания были приятны им обоим, в которых они потеряли счет времени. Сережа думал о том, каким образом он стал бы лепить статую Олега по пояс. И от одной мысли от изучения его торса и мощных рук в животе скрутило приятной и волнующей судорогой. Руки от этого стали неловкими, и Разумовский постарался отогнать эти мысли прочь. Олег будто почувствовал его смятение, спросил осторожно: — Все хорошо? — Да. Просто немного неудобно… — Серега попытался придумать, что же ему было так «неудобно», так, чтобы не спровоцировать собеседника на новую порцию сарказма, но тот его перебил. — Так сядь поближе, че как не родной. — Ближе только к тебе на колени. — Но если того требует искусство… На секунду Разумовский забыл, как говорить словами через рот. Он лишь выдохнул: — Требует… И Олег одним плавным движением потянул Разумовского, усаживая к себе на колени так, чтобы тощие ноги Сереги оказались по обе стороны бедер Волкова. — Волков… легче, — Серый почувствовал, как ком в животе налился огнем, сдавил сильнее. — У меня тоже рефлексы есть. — Я просто максимально расслабился, как ты и просил. — Чщ-щ, не болтай, — в попытке утихомирить Олега, Сережа коснулся пальцем изгиба его верхней губы, — сейчас будет самое сложное. Подушечка осторожно погладила его верхнюю губу. Очертила по контуру нижнюю. Чуть надавила, приоткрывая рот. Олег подчинялся любопытству Сереги. Это пугало лишь чуть-чуть. Пульс подскочил у модели и скульптора. Так тихо между ними стало, так сдавленно и напряженно, что замерло дыхание у обоих. Сережа уже не был так уверен, хотел ли он продолжать весь этот творческий перформанс, однако сидеть на Олеге вот так, в полной темноте, было волнительно. Слишком волнительно. В воздухе запахло предвкушением. Губы Олега дрогнули в улыбке. Это было приятно. Щекотно. Интимно. — Тебе не кажется, что мы немного перебарщиваем, — спросил с осторожностью Серега, не в силах оторвать свои чертовы пальцы от чужого рта. Олег отрицательно мыкнул. — Сила искусства, — прошептал он, чувствуя, как голос становится хриплым, почти не своим. — Очень сближает. — Я просто переживаю за твой комфорт. — Как мило, что ты решил обеспокоится этим всего-то спустя два часа продуктивного творчества. Разумовский проглотил нервный смешок, успокаивая свои руки вдоль линии челюсти. Приподнял двумя пальцами его подбородок, совсем вольно мазнув подушечкой большого пальца по нижней губе. Тело Олега реагировало. Его руки прижали Серегу к себе ближе, устраивая удобнее на собственных коленях. От этого треклятый бюст напрочь вылетел из бедовой рыжей головы. А ведь как благородно все начиналось… — Не надо так удивленно пыхтеть, — фыркнул Волков, — знаешь, как трудно оставаться серьезным, как тебя трогают вот так? В подтверждение своих слов, Олег сам принялся осторожно касаться лица Сережи. Почти дразнясь, наскоро повторил все его движения мозолистой ладонью, чувствуя, как Серый ненавязчиво втирается в его касания, рвано вздыхая. Ерзать на нем хотелось. Совершенно по-идиотски. До зуда в костях Сереже захотелось прижаться ближе, лишь бы он продолжал свои манипуляции: — Зараза ты, Волче. Совести и сострадания у тебя ко мне нет. — Кто бы говорил, — усмехнулся Олег, — Я едва коснулся тебя, а ты меня так уже битый час истязаешь. — Прям истязаю? — ощетинился Серега. — Мучаешься? — Мучаюсь. — Ну так давай прекратим, — в голосе прорезался вызов. Идеальный момент для отступления и отката назад, который, судя по усмешке Волкова, они оба безоговорочно просрали. — Не хочу. Глаза немного привыкли к кромешной темноте, в которой угадывались лишь силуэты. Тишина затягивалась, дав несколько секунд на раздумья. Стоило ли оно того? Когда ты сидишь на коленях у Олега Волкова, пока он гладит твое лицо своими мозолистыми пальцами — конечно, стоило. Невозможно сдержаться. Сережа подался вперед, заменяя пальцы на губах своими собственными губами. На языке чувствовался вкус глины. Олег ответил, прижавшись ближе. Сжал руки крепче на костлявой спине, зарываясь чистыми руками под грязную футболку. Серый заерзал, притираясь нахлынувшим возбуждением сквозь ткань джинс. Завился ужом, чувствуя, как кожа полыхает от чужих прикосновений. Это было похоже на детонацию залежей тротила. Слишком долго тикал злополучный таймер, слишком долго Серега был непозволительно тупым, загоняя их обоих в ловушку чего-то животного под благородным предлогом. Олег кусался. Словно злость вымещал за то, к чему они пришли, наплевав на долгие годы закадычной дружбы. Теперь же Олег пытался из Сережи этот кадык выгрызть, судя по тому, как он порывался поцеловать его куда-то в шею. — Олеж… Ты уверен? — спросил Сережа, собрав последние крохи самообладания, прежде чем окончательно потерять бы голову. Такие касания и напор действовали на него слишком пагубно. — Мы можем прекратить в любой момент, я бы не хотел тебя заставлять… — Я вроде как с самого начала согласился с тобой месить глину, — ехидно шепнул ему на ухо Волков. — Какой же ты уебок. — Учился у лучшего, — в голосе Олега слышалась обезоруживающая улыбка. Одним движением он помог Серому снять футболку. По голой спине гроздьями поползли мурашки. Олег гладил их, провоцируя выступить сильнее. Руки Разумовского спустились к широкой груди и напряженному торсу. Изучали, сжимали и щупали. — Охренительная из тебя статуя выйдет, — выдохнул Сережа, оторвавшись от поцелуя. — Шедевральная! Майка Олега оказалась рядом с футболкой Серого где-то на полу. Олег сам потянул их на пол, ибо табуретка могла не выдержать столь сильного сексуального давления. Сережа навалился сверху, уронив несколько прядей тому на лицо. Терся об него, не в силах надышаться и насытиться чужим телом. В паху заметно потяжелело, но Разумовский медлил, не рискуя переходить к более решительным действиям. Трогал его всего через одежду, чувствуя, насколько Олегу приятно. Как он сдавленно и тихо мычит, тяжело дышит, отвечая на его касания. Как ему самому было ужасно любопытно узнать Сережу ближе, пусть и в кромешной темноте. Пусть только на ощупь. Ведь тем острее ощущались касания, тем громче стучало в край охуевшее сердце. Сережа гладил его. Пачкал остатками глины с пальцев, когда касался напряженного живота и косых мышц. Когда вел пальцами по впадинам между ребер. Целовал его в шею, прихватывая зубами кожу, бесследно, но чувственно. Вмазывался в него плотнее так, чтобы пространства вообще не осталось. Выдохнул громко, широко распахнув мутные от наваждения глаза, когда руки Олега сжали его задницу. Господи, как хорошо. Волков перевернул их. Сереже впилась в спину какая-то хрень (возможно, кисть), но он перестал на это обращать внимание, едва Олег развел его бедра в сторону, вдавливая колено между Серегиных ног. Тот замычал, почти заскулил от переполнивших ощущений. Вцепился почти одержимо в широкую спину, пересчитывая пальцами узлы твердых мышц. Олег усмехнулся ему на ухо. Игриво боднул носом впалую от немого «о» щеку. — Нравится? Серый закивал. Прикусил губы, в попытке сдержать собственный бессовестный стон. Ай, к черту самоконтроль! Волков его не щадит. Сам потянулся дрожащими руками к пряжке с ремнем. Лязгнул он громко, как приговор окончанию дружбы. Вжикнула молния, вторя решимости Сереги. — Сядь, — выпалил Разумовский таким же севшим голосом. — На табуретку. И пока Олег перебирался с пола обратно на табурет, Серега успел поплотнее завязать растрепанные волосы так, чтобы они не помешали воплотить задуманное. Он скользнул к нему ближе, проехавшись коленками по полу, взглянул из-под изломившихся бровей снизу вверх, ловя лишь волковский силуэт в кромешной темноте. Олег ждал от него действий, склонив голову набок. Сережа положил ладони на его колени, плавно ведя их в разные стороны. Осторожно и не спеша, дав Олегу время отказаться от этой затеи. Дав себе немного времени успокоить нервную дрожь предвкушения. Получалось плохо. Рука Олега нашла Сережино лицо в осторожном касании. Прошлась пальцами вдоль линии челюсти. Мазнула по скуле большим пальцем. Успокаивал. Не отталкивал. Любопытничал. Это так просто. Перемахнуть сразу черт знает сколько стадий. Рвануть в творческом порыве в бездну в кромешной темноте, держась друг за друга с абсолютно идиотским восторгом. Просто. Как лопнувший мыльный пузырь. Как морок, наложенный им на сознание, создающий иллюзию дружбы. Нет, то что их связывало не было дружбой. Уж точно не платонической дружбой. Просто Сережа был очень вдохновлен и решителен. А Олег всегда его поддерживает. Всегда. Без исключения. Руки все еще дрожали. Олег помог ему спустить собственные штаны. Сережа гладил открывшиеся участки кожи. Желал с жадностью, даже маньячеством трогать Олега везде, до куда только мог дотянуться. Привстал с колен, не прекращая изучать напряженное тело. Зарылся носом в изгиб шеи и плеча, глубоко втягивая запах чужой кожи. Повел носом вниз по груди и торсу, не переставая наглаживать, щупать, мять тело, будто созданное для искусства. Рука Олега зарылась в связанные на затылке волосы, прижимаясь крепче. Волков выдохнул тихо. Закусил собственные губы, стараясь не издать и звука. Подтолкнул Сережу спуститься ниже, мазнуть губами по блядской дорожке жестких волос. Замер. Целовал Сережа поверхностно. Не касался — дразнил своей нежностью. Втерся щекой в пресс, царапая поджарые бока. Опустил руки ниже к открытому паху. Не сдержался. Прикусил Олега за бок, пряча за последующим поцелуем скотскую улыбку. Олег охнул. Направил голову Сереги туда, куда ему было необходимо больше всего на свете. Разумовский послушался. Осторожно и пробуя, обхватил теплыми губами налившуюся тяжелую головку. Качнул головой ниже, чувствуя, как хватка на волосах на миг усилилась. Успокаивающе провел ладонью вдоль кубиков твердого пресса. Тише, Волче. Расслабься. Еще глубже. Еще. Еще-еще-еще. Дыхание Волкова утяжелилось. Запрокинул голову в попытке сдержать подкатывающее стонами удовольствие. Сережа шпарил горячим дыханием по лобку. Окунал Волкова все глубже в омут удовольствия своим ехидным ртом. Захлебывался сам в этой чувственности и похоти, застилающими глаза ошалелой пеленой. Дурел от желания. Вел упругим и острым языком по головке, вычерчивая одному ему известные узоры. Рукой себе помогал, сминая подушечками налитые вены. Так искренне желал выразить это в ласке, от которой сводило пальцы. Дышал через раз, придерживая ритм, от которого макушка методично покачивалась. Снова и снова. Снова и Снова. Снова. И снова. Олегу было так хорошо, что это казалось просто нечестным. Он душил свое дыхание в кулаке, стискивая зубы. Второй сильнее сжимал рыжину. Колени разъезжались все шире, давая Сереже больший простор. Тот повел ногтями по обнаженным бедрам, посылая куда-то к глотке Волкова наэлектризованный разряд. Олег дернулся, вжав Серегу к себе до упора. Тот вздрогнул, взмахнув ладонями в воздухе, едва не теряя равновесие и чувствуя, как Волков кончает. Долго. Много. Оторвались друг от друга, в попытке перевести дыхание. Дышали часто, дав себе пару мгновений на осознание того, что сейчас произошло. Хватка на затылке ослабла и теперь почти трепетно скользнула по щеке. Волков накрыл большим пальцем губы, стирая собственную влагу с уголка рта. Олег подался вперед, целуя Сережу. Руки Разумовского обхватили его плечи и шею, обнимая с жаром. — Так и быть, — выдохнул Серега ему в губы, — будет тебе лист папоротника. И статуя. В полный рост. Смех Олега, почти что смущенный и преисполненный нежностью, потерялся в еще одном поцелуе.