К дяде?

Разговоры, споры и сплетни

Разъяснение мнений и опыт семнадцатилетний

Сон в минус сорок под одеялом

Отпуск дали. На месяц. Руки у Феди холодные, как будто он не экономист, а ледоруб. На шее теплой — контрастно. Дазай поджимает плечи, чтобы чужие пальцы чувствовались на щеках. То ли его греет, то ли себя остужает. — Беру билеты в Воавур? К дяде твоему? Фёдор кивает. Усталость, повисшая в воздухе, давит на грудь. В теплой гостиной тяжело дышать. Он падает на другой конец дивана, тянется за холодной дазаевской лодыжкой и кладет ее себе на бедро. Пахнет ёлкой и глинтвейном, хотя середина июня. Плед, смятый под спиной, греет и колется. Так тепло, но так холодно под слоем одежды. Дядя нас встретит. Не бери прямым, заскочим в Осло. Как раннее дождливое утро после очень тяжёлой ночи. Они собирают вещи, не глядя друг другу в глаза. Заказать билеты, не прямым лететь восемь часов. Взять Маркеса, ему — Сартра. «Мануэла Санчес моего сердца» помечено на полях черной ручкой. Уронить голову на его плечо, заснуть, но слушать, как скрипят страницы под холодными пальцами, атеистически-экзисиенциальный стандарт, он дышит совсем рядом, устало и сонно продираясь через буквы. Дазай прячет руки и нос в складках чужого свитера, вжимаясь в острый подлокотник. Смотреть в окно расхотелось уже через час. Облака да бескрайний изгиб черного океана — на что тут пялиться. Лучше рассматривать атеистически-экзисиенциальный стандарт совсем рядом. В аэропорту встречает Герр Карл. Дазай здоровается с ним по-датски и неловко улыбается, когда низенький старичок, чьих глаз почти не видно из-под бровей и морщин, трепещет его за руки. Как ты вырос, бог мой, говорит, как я рад тебя видеть, говорит, и светится весь своей этой стариковской радостью так, что Дазай сам невольно радуется тому, что он есть, он здесь и он так вырос. Герр Карл в смешных подтяжках, сапогах по колено, льняной рубашке и пуховике выглядит, как стереотипный рыбак. Фёдор с тихой преданностью глядит на него исподтишка, пока Дазай пытается выловить из датского акцента знакомые английские слова. И так все суматошно, так все по-киношному клишированно, когда Герр Карл порывается помочь с единственным рюкзаком, возмущаясь, почему мальчики совсем без багажа, с потом сдается и шлёпает сапогами по крохотному аэропорту в сторону выхода, где припарковано всего-то десять машин, одна из которых — их. И все так по-прежнему выматывающе, как пересадка в шумном Осло, как визы в душных центрах, как загруженный аэропорт столицы. Что первый ветер сначала даже не ощущается. Дазай закрывает глаза, кутается сильнее в пуховик и ловит щеками солено-рыбные порывы. Фёдор бесшумно появляется возле плеча. Не греет, конечно, но и не морозит впервые кожу. Зачем, если здесь за него это делает природа? Сначала как всегда не хватает сил и слов удивляться. Их садят в кузов бортового грузовичка, рядом со снастями и цветастыми подушками. Фёдор засыпает на коленях, простодушно подставляя лицо изменчивому фарерскому небу. Дазай перебирает его волосы и тонет взглядом в волнующейся траве. В дробленых скалах, в трещинах фьордов, в белых кудрях волн, в клочках облаков. Пахнет дождем, одиночеством и рыбой. Им надо проехать весь остров, а потом сесть на паром до Сандой. Дазай эту дорогу выучил наизусть. Выучил и то, как Фёдор выбирается из своей усталой грусти и сна на коленях во что-то более сложное, светлое. Он улыбается, глядя на море. Они были в Греции, Испании, Италии, Японии, Франции, Шотландии. Фёдор никогда не улыбался так, как улыбался этому холодному пласту океана. И Дазай эти улыбки ловил, как ловят белых капустниц, но не отпускал через форточку. На кончиках пальцах задерживал, обводя щеки и скулы, и вьющиеся от влаги кончики волос. Когда-то нравились губы и глаза, теперь — спокойствие и здравый смысл. Начинается дождь. Герр Карл мельтешит, с ужасом восклицая и разводя руками. Дазай, тихо посмеиваясь, натягивает на них синий, пропахший солью брезент. В импровизированной палатке ощутимо теплее. Фёдор дышит совсем рядом и только сейчас получается осознавать, что он такой же человек, как и все, что температура его тела не сильно ниже 36,6 градусов и что тревожная нежность — это то, что нужно им обоим. Здесь, где полярное небо давит свинцом. Здесь эта тревожная нежность разрастается, захватывая каждый уголок сердца. Дазай впутывает пальцы в мокрые черные волосы, выдыхая горячий углекислый газ в их брезентовом убежище. Дождь перестает так же внезапно, как и начинается. Фёдор выползает на внезапное солнце, подставляя внезапным лучам нос. Герр Карл останавливается в порту и тяжело вздыхает. Через час, мальчики, паром. Дома отдохнёте. У Дазая нос замёрз, а руки Фёдор греет. Да, дома отдохнем. Час на звуки портового города. Треск ещё живой рыбы, шум зарубежных катеров, громыхание волн, крики тупиков, цокот брусчатки под ногами. Фёдора узнают, здороваются, на Дазая косятся с удивлением. Низкие и белокурые, усатые и хмурные моряки на своих старых шхунах. Начало рыболовного сезона, в порту нет свободного места. Когда я был маленьким, мы прыгали наперегонки по чужим лодкам. Дазаю хочется предложить глупость совершенную, но он только улыбается и сжимает его руку в своем кармане сильнее. Фьорды, прорези божественных вен посреди камней. Черные обрывы мельтешат белыми птицами и белыми волнами. Смотрится странно, как фильм с слишком сильным цветокором. И тяжело дышать мокрым воздухом, он забивается во все уголки тела, оседает каплями на органах. Ты набухаешь, тяжелеешь, отдаешься ветру. Мокрый, как овца на побережье. Здесь овцы повсюду, на каждого жителя островов приходится две овцы, рассказывает Фёдор, наблюдая, как мокрые комки шерсти жуют траву. Их же ещё овечьи называют. До птичьих скал тут идти полчаса. Там тупиков больше, чем во всем мире существует. По краю обрыва, шелестя травой, они идут к птичьим скалам, стараясь не смотреть вниз. А если б меня не стало? Я бы пошел смотреть на птиц. На шумных, на пестрых, на внезапных птиц, которые льнут в своих гнездах к отвесным скалам. Я бы смотрел и думал, что там где-то можешь быть ты. Да, белые капли перьев на базальтовых сколах истории — это все, что останется после нас. На пароме полчаса. Море штормует, это черти злы, что рыбаки их приспешников в сезон забирают. Дазай подставляет лицо холодным каплям, которые осами жалят открытую кожу. Начинает мутить. Горячие пальцы на загривке — смотри вперёд, на горизонт. Видишь, там одинокая скала? С нее сбросилась девушка, тысячи-тысячи лет назад, тогда и островов ещё не было, а скала была. Она влюбилась в море, хотела заполучить его полностью, но, сам понимаешь, какая это глупость. Дазай кивает, да, понимаю, и кладет голову ему на плечо, не отрывая взгляд от скалы на горизонте. Вот и бросилась со скалы. Море бушевало, бушевало и в ее честь острова из своих глубин вытянуло. Волны лижут черные скалы. Когда-то давно они лизали чьи-то пустые глазницы. На Сандое скал нет. На бесконечных округлых долинах куриная слепота, вереск, травянистая ива и одуванчики. Солнце шипит маслом на макушках. Они, свесив руки с бортика грузовика, ловят свои тени. Камушки, мелкие и серые, режут их тенистые пальцы, скачут из-под колес, как лягушки. Через пару минут снова начнется дождь, придется прятаться под брезент и спать, пока не доедут до Далура. Песчаная дорога сменяется на размытую брусчатку. Грузовик ржаво дребезжит, подпрыгивая на кочках. Стук расшатанного мотора, монотонное блеяние овец, лёгкое дыхание, как поветрие. Выеденная ледником долина — отпечаток океана. Восходящие к небу зелёные склоны, они давят на мозг посильнее неба. Дазай знает это все так же хорошо, как и то, что будет дальше. Но ему, впервые в жизни, это не свербит мозги. Месяц постоянства, отчужденного и свободного. Обремененного бытом, молчанием за ужином, долгим сном. Но теперь это все — не глинтвейно-елочное, не потное и колючее и не испуганно зажатое. Теперь они могут молчать друг с другом, потому что хотят, а не потому, что от разговоров тошно. Кто виноват, что делать, откуда брать деньги, как не вылететь с работы, почему нельзя рассказать родителям, что ждёт за поворотом? Целый месяц, тридцать дней, эти вопросы будут казаться чем-то таким странным и отдаленным, что даже думать о них будет моветоном. Гулять по краю моря (по краю мира), пиная рыбацкими сапогами гальку, глазеть на птиц, развалившись на мокрой траве, ехать погулять в Торсхавн, сидеть на утесе, завтракать бумажным серым хлебом с яичницей, брать у Герра Карла лодку, съездить на соседние острова, сходить на кладбище, поставить свечку в церкви с травяной крышей, дразнить пушистых овец, сжечь нос и щеки на солнечных склонах Скалавика. Жить? Дома холодно и гуляет по полу сквозняк. Ветер лезет по голеням, царапает руки, стоит только наклониться. Шифер только недавно положили, до этого, как во всех деревенских домах, трава на крыше росла. Фёдор вздыхает и смотрит в потолок. С травой было прикольнее. Раньше было лучше, прямо как постсоветские деды, и утягивает его в хрустящие от крахмала холодные простыни. За маленьким деревянным окошком шумит море, а в комнате светло-серо, как утренний дождь, как первая электричка, как закрытые веки. И Фёдор, и овцы, и фьорды, и датский дядя, и странный свет, это все было как-то связано на уровне, который Дазай не понимал. А может просто не хотел. Что-то вроде полусна, когда зарываешься лицом в подушку и хочешь ещё раз почувствовать это лёгкое прикосновение к загривку. Это не русалки, не феи, не добрые жены волшебников из страны Оз. Это все здесь, на этих маленьких клочках суши, где почти нет людей. Где нет людей, только они вдвоем. У них месяц. Что будет дальше с ними, с их жизнями, с тем, куда заведет их бесконечный поток сознания — сейчас это всё настолько неважно. На краю света, укрывшись шерстяным одеялом, они засыпают в молчании.