Именно с таким

В Академгородке ранней весной ещё морозит да так, что сквозь меховой капюшон волосы дыбом встают. Уже вроде снег не такой пушистый, даже где-то голая земля видна с пожелтевшей, почти серой, травой. Но Байкал до сих пор покрыт чистым льдом. Да и ехать до Байкала с Академгородка далековато, на автобусе полдня затратить можно. Мы и не ездили никогда туда, так ещё и спонтанно. Мы с ним давно не школьники, можно гордо сказать, студенты. У нас троечные аттестаты, нет будущего в этом жутком, но таком родном городе, но меня здесь держит только он. Мы с ним познакомились на дне рождении Артура. Ну как сказать, помню то, что я уже на звонок нажать хотел, а в руках пустота. Пакет с подарком остался дома в прихожей. Мог конечно извиниться да без подарка в дом зайти, но мать заругает. Видите ли это неуважительно по отношению к другу. А другом он мне был? Никита стоял сзади меня, как оказалось он думал, что я позвоню в дверь и мы вместе пройдём внутрь. Боялся сильно, аж руки дрожали. Он мне это потом рассказал, а тогда он просто топтался на лестничной клетке, когда я уже собирался пойти обратно за подарком. Тогда я впервые его увидел. «— Ты чего стоишь? Артур же дома, — голос Артёма был чутка хрипловат, болел наверно да и шмыгал много. Никита молчал, сжимая мятый пакет с какой-то кассетой для друга, смотрел в пол и ждал, когда кто-либо откроет ему дверь или же позвонит в чёртов звонок. — Да я щас, поздравление придумываю… — Лыткин издал тихий смешок самому себе, потом облокотился на грязную стену и медленно сполз вниз. Артём тихо хмыкнул, наконец выходя на улицу. Да даже для него не было удивительным то, что когда он вернулся через минут десять Никита всё также сидел на полу, считая осколки разбитой керамической плитки под собой. — Что, ещё не придумал? — светловолосый уже стоял с ярким, недавно купленным мамой в магазине, пакетом. Увесистый однако, аж дряхлые ручки натягивались так сильно, что почти рвались у основания. Артём присел рядом с ним, доставая из этого пакета несколько дисков, перевязанные ленточкой. Обычные мультики на первый взгляд, но Никита смотрел не отрывая взгляд на нетронутую плёнку, в которой и были эти диски. Новые значит, дорогие. — Хочешь? — длинные пальцы быстро развязали тугой узелок ленты, доставая чужой подарок. — А ты чего сам не заходишь в квартиру? И вообще это не моё, получается. — быстро протараторив Никита начал снова смотреть в пол. А там уже не только осколки плитки, но и длинная изящная лента. — Не хочу, поэтому тебе даю. Если мать узнает, что я не пошёл и подарок оставил себе, так скандал учинит. Мол так делать нельзя да и плохой я друг. — в руках Никиты был новый диск «Том и Джерри» и новый знакомый, походу. Он тоже на тот день рождения Лысенко не пошёл, засиживаясь около чужой квартиры, как оказалось, с единственным настоящим другом» Мы начали дружить да так, что на каникулах я не покидал его дом. Его мама обычно была на работе, как и моя. Я приносил диски и мы смотрели их на старом телевизоре ночью. Тогда он жил на первом этаже и свет фар машин часто проскакивал к нам в тёмную комнату. Было весело, однако. Мама была ему не рада, часто выставляя Никиту за порог нашего дома, когда он был в гостях. Он не обижался, просто иногда что-то в след ей бурчал. Мама говорила, что я от него плохого наберусь. Вдруг и курить начну, и пить заодно. А потом раз, и с плохой компанией свяжусь. Мама стала работать больше, а Никита в нашем доме стал появляться чаще. Он всех ненавидел и я всех ненавидел. Вот мы и сдружились. Мы были как одно целое, общие взгляды на жизнь и людей. Никита часто говорил, что до старости не доживёт — мол такие, как он, в конечном итоге даже до порога своего дома не успеют дойти да и зарежут около двери рядом с щитком, пока соседи будут проходить мимо. Спрашивать почему он так думает было бессмысленно, все равно бы не ответил. Но он тихо посмеивался со своих слов, говоря, что брать это в голову не стоит. «Мне просто стоило поделиться этим с тобой» Эти слова заставили меня съёжиться. Странно было слышать что-то искренние от него. Так ещё и личное. Мы часто шутили и смеялись, но единственный раз, когда он выговорился был в тот день, когда мы познакомились. У него были такие же глаза, такая же кривая улыбка, но рост был меньше да и голос изменился. Мы выросли быстро, он как будто знал обо мне всё-всё, а вот я будто ничего о нём не знал. А может и знал, просто не хотелось об этом думать. Когда Никита окончил девятый класс, а я ещё был в десятом, он решил никуда не поступать. «Ну я же аттестат получил, школу окончил по факту», — он тряс синевато-фиолетовой корочкой, откуда часто выпадал листок с оценками. Но потом он всё-таки поступил в энергетический колледж, мол мать заставила. Он врал, ведь всегда слова матери не брал во внимание. Узнать почему он соврал я не мог, сил не хватало для того, чтобы разоблачить его в обмане. Я лишь поджимая губы кивал. Никита был эмоциональным, часто орал мне в трубку, когда я чего-то не слышал из-за его бубнежа. Барабанил мне по двери, когда я не открывал. Часто разбивал кружки, когда я его бесил. Мог дать подзатыльник, зная, что в долгу я не останусь и дам в ответ. Успокоить его было нельзя, потому что сказав «будь потише» или «успокойся» — он реально замолкал. Причём больше ничего не говорил, иногда улыбаясь и кивая головой самому себе. С ним было сложно. Он мог просто перестать мне отвечать на сообщения, не открыть дверь или вообще не выходить на улицу, хотя я, стоя у его открытого окна, что-то кричал. А потом в один щелчок и он с распростёртыми объятиями ждёт меня у себя дома. Опять улыбается, шутит, кричит, подливая кипяток в уже остывший чай. Такие моменты меня пугали, хотя они были не часто. Тогда у меня появился друг с Питера, неплохой парень, вроде бы. Тоже что-то несуразное писал да и шутил не мало такими шутками, что не улыбаться я не мог. Никита о нём знал, но общаться с ним не горел желанием. Как-то странно он смотрел в мою согнутую спину, когда я вновь посмеивался с видео, которое отправил друг. Я не оборачивался, но чувствовал, что он выжигает взглядом что-то на спине. Как жаль, что спину невозможно разглядеть без зеркала. Зеркалом был Никита, он был отражением, и видимо на спине было что-то не очень хорошее. Он смешно хмурил глаза, смотрел иногда в пол и, наверняка, много думал, ведь почти не моргал. С ним бы я провёл всю жизнь ради забавы, чтоб одному не оставаться. Рядом с ним я чувствовал себя сильней, ведь потакая мне, он делал себя слабее. Мне льстило, нравилось его отношение ко мне. Как странно, что тогда я думал, мы с ним будем вместе навсегда. «На улице стало темнеть раньше, ведь после пар Артёму возвращаться было не в удовольствие. Фонари около его подъезда до сих пор не заработали из-за внезапных заморозков осенью, что для Академгородка было непривычно. Ноябрь не радовал ничем интересным, ведь до новогодних каникул было ещё далеко, так ещё и сессия совсем не сочеталась со словом «каникулы» и «новый год». На его телефон непрерывно поступали звонки. Именно для контакта Никиты был поставлен другой рингтон. У Лыткина не было сотового, поэтому, если всё-таки что-то до Артёма доходило через телефон, наверняка, Никита был дома. Он часто злился из-за этого, мол жить без сотика в десятые годы не очень-то и круто, но терпел, набирая на домашнем телефоне знакомые цифры каждый раз, когда ему нужно было. А нужно было всегда. — Пойдём гулять? Мать из дома ушла уже, — голос Никиты был чутка тихим, будто соседи подслушивают или ещё что. Он пальцем выводил на деревянной ламинированной тумбочке что-то наподобие узоров, как на ковре, висевшего в его комнате около кровати. Нервничал. — Я устал, давай завтра, — пар было немало, так ещё и анатомию Артём пропускал часто, надо было сдавать уже накопившиеся небольшие долги. Как оказалось, ходить на доп. занятия по воскресеньям было самым тупым поступком. Но от этой мысли долгов не становилось меньше. — Мать ушла, я ж говорю, давай сегодня, завтра у неё выходной, — и правда, мать Никиты обычно работала по выходным, а в будние дни старалась оставаться дома, ведь Никита, как оказалось, тоже не ходил на пары. Только если Артём пропускал только анатомию, то Лыткин вообще в шарагу не ходил от слова совсем. Из первого колледжа его отчислили, из второго, видимо, скоро тоже. — Ладно, около остановки встретимся, возьми молоток только. — Как скажешь» В тот день мы напали на миловидную девушку небольшого роста. Он стукнул ей по голове, она упала, что-то кричала, закрывая сумку обеими руками, хотя надо было голову. В тот раз мы её не добили, испугались, думали, что уже всё, мертва она. После этого мы пошли к заброшенному корпусу какого-то института, что был неподалёку от нас. Тогда я впервые закурил. Нет, я пытался это сделать ещё в лет тринадцать вместе с Никитой, даже спички с кухни скоммуниздил, но, закурив не в затяг, мы ничего не почувствовали и выбросили найденую пачку дешманских сигарет там же, где и нашли. Но в этот раз что-то изменилось. Моё сердце выпрыгивало из груди из-за случившегося до этого, а в голове будто туман прошёлся из-за никотина. Я сполз вниз, Никита плыл в моих глазах, хотя и он тоже чуть пошатнулся после нехилой затяжки. Неописуемое комбо, как оказалось, пришлось мне по душе. Помню, мы пошли к нему домой. Дома у Никиты пахло пылью, жаренными котлетами и пустотой. Я даже не знаю, как пахнет пустота, но именно так я могу описать его квартиру ещё с детства, когда впервые попал к нему домой. И правда, матери дома не было, только остался шлейф её недорогих спиртовых духов, которыми пропах весь коридор пока нас не было. «— Ты понимаешь, мы человека убили, теперь, бля, о нас заговорят! — Никита достаточно громко, для Артёма, кричал в чужое ухо. У него чуть подрагивали руки толи от огромного количества адреналина, то ли из-за страха, который он не хотел ему показывать. Тем временем Ануфриев долго смотрел в монитор старого компьютера. — Пизда нам, она жива походу, — Артём тыкает указательным пальцем на недавнее сообщение на форуме Академгородка, что на девушку напали с молотком, и чтобы все были осторожнее. Никита сразу затих, сжал губы и начал себя успокаивать тем, что потирал трясущиеся руки об свои ноги. — Ну она ж не увидела лица, так ещё и полиции нас не сдала, — Артём покосился на Лыткина, что наклонился рядом с его лицом. Никита прав, переживать не о чем» Никита и вправду был слишком громким и шумным. О первом преступлении, и хоть мы никого и не убили, он попросил рассказать другу из Питера, вдруг ему понравится. Но тот никак не отреагировал, отправив короткое: «прикольно, но чё не замочили то?». Тогда у Никиты потускнели глаза, но до того момента, как про третью жертву, двенадцатилетнего мальчика Данилы, не начали говорить по новостям. Хоть и не в том ключе, что его убили, но и это дало плоды. Нам захотелось ещё больше убивать. Я говорил — он делал. Обычно плана у нас не было, всё по интуиции. Также было и с поиском жертв. Мы ощущали себя выше тех, кто лежал кровавым трупом на земле около людных мест. Только я волновался после убийств спустя час, и то, если меня осенит что вдруг мы человека не добили. А Никита волновался всегда, особенно после того, как мать нашла упаковку от ножа. «На улице шёл снег, но под ногами всё ещё проглядывались старые пожелтевшие листья, что превратились в месиво из-за влаги и мороза. Никита сидел на полу в квартире Артёма, пока его мать не вернулась домой с работы, а то пришлось бы снова быстро выметаться из чужой квартиры под свирепый вой. На ковре стояли горячие чашки чая, а сам Артём доделывал домашку за столом, тогда как Никита тупо пялил в потолок. Раздался трезвон домашнего телефона. Ануфриев нехотя встал со скрипучего стула и с недовольным лицом поплёлся в коридор. Лыткину было чуточку всё равно на то, что Артёму позвонили, но всё-таки проводил парня взглядом до самой двери в комнате. Спустя минуту по всей квартире раздаётся отрезвляющий голос. — Никит, тут мама твоя звонит, говорит, чтоб ты домой шёл, — Артём прокричал это настолько громко, что Никита вышел из своих мыслей, быстро встрепенулся и попытался заново разобрать ту информацию, которую только что получил, — это срочно. — Да для неё то, что я не дома — это уже беда, да и ваще, чё она тебе не на сотовый позвонила? — Лыткин медленно встал с кружкой в руках, пытаясь найти оставленную где-то на диване кофту. В коридоре темно, даже свет не включен. Никита не знал, зачем он взял с собой эту кружку с нетронутым чаем, но быстро поставив её около домашнего телефона посмотрел на Артёма. Он думал о своём, смотря прямо ему в лицо. На улице холодно, до дружеское похлопывание по плечу перед прощанием обжигало даже через куртку. Никита смотрел в небо, уже темно. Мама дома смотрела на него со слезами на глазах. Она говорила, что волновалась. А на пуфике так и лежала упаковка от недавно купленного ножа. — Я скоро пропаду» Я был полон Никитой, а ему меня не хватало. Мы не тактильные, но всегда жали руки при встрече. От меня отвернулась совесть, которой всю мою жизнь и не было. Никита молчал с окровавленными руками около очередной жертвой. После этого я знаю, что когда он пришёл домой заорал в подушку, потому что так же сделал и я. Эти дни повторялись, мы сидели вместе на ковре и думали о будущем, но ничего на ум не приходило. Томно вздыхая мы медленно ждали своей кончины, нашего общего поражения. Я не хотел этого, а Никита, походу, тогда уже смирился. Он больше не дрожал и не боялся. Принял то, что скоро примут и его, и меня, а потом наши матеря будут выслушивать долгий приговор, горько плача. Кажется, я в последний раз увидел как он заплакал, пряча голову в колени. Он шмыгал носом, трясся и что-то шептал. Тогда я тоже плакал, и где-то там в подсознании я понимал, что кто-то из нас выйдет сухим из воды. Никите было семнадцать. Никита был на отдыхе в шестнадцать, но особыми впечатлениями не поделился. Как-то раз он мне сказал, что не прочь отправиться со мной в Питер, когда его уже окончательно вышвырнут из колледжа. Мол там море, хоть и холодное, и место, где точно всё будет по-другому. Я кивал головой, советовался с тем другом из Питера. Он говорил, что план то не плохой, но есть одно «но» — в этом плане Никита был лишним. Я спорил, мол он мой друг и план хороший. Он мне не верил. «— Ну ты подумай, если вас поймают раньше — тебе вышка светит, а он откосит из-за возраста. Если хочешь нормальное будущее, то в твоём «плане» ему не место, ты мне доверяешь?» Не доверял, отнекивался. Никита сидел под моей дверью, ждал наверно долго. Я не открывал. А может он был прав, так ещё и Никите придет повестка, а там то он точно всё разболтает. Я побоялся, бил кулаками стены и все кричал. А кто будет виноват? Или кто уже виновен? Снег стал не таким пушистым. Солнце светило намного дольше. До Байкала ехать далеко, а Никите уже исполнилось восемнадцать. На дворе двадцать пятое марта. Весна. «Луна сегодня в той стадии, когда она светит не хуже солнца, а значит уже поздняя ночь. Дрожащая весна заставляет дрожать их самих, когда уже начинает таять снег на дорогах. А ведь вчера Никита стал взрослым, покупая по бутылке дешманского пива. Его мать трезвонит Артёму на мобильник, спрашивая, где же он пропадает. Отвечает, что её сынок давно ушёл домой, а Никита смотрит Ануфриеву в глаза улыбаясь. Сильный ветер, тёмные волосы развиваются по мохнатому капюшону. Он опять забыл шапку дома, ведь не знал, куда они отправятся сегодня. До Байкала и правда далековато, так ещё лёд на поверхности озера не оттаял. Артём думал, что раз море в Иркутске не найти, а значит Ангара хорошая замена солёной воде. Ветер усиливался, руки дрожали в карманах, течение у реки не слабое. — Где мы? — Никита осматривал под ногами дряхлую траву, которая неприятно чавкала под грязной подошвой. Холодно. — Не узнаёшь? Мы ж тут всё детство провели, — Артём хмуро провёл взгляд по Лыткину. Около них была закреплена примерзшая к древесине тарзанка, с которой дети летом прыгали в воду. Вдалеке кто-то свистнул, проехал на машине и гавкнул. Люди не спали, а Никите вот очень хотелось. — А. а зачем мы тут? — звонки матери Никиты раздавались трезвоном по ушам. Но Артём не отвечал, ждал. — Ну ты хотел отдых — получай. Где я тебе здесь море да пляж найду. Ну если хочешь, можешь речные камни в воду покидать, вдруг море напомнит, — Ануфриев сел на возвышенность около склона, смотря на дальний берег. Никита лишь топтался рядом, потирая ладони друг об друга. Артём похлопал рукой около себя, приглашая сесть рядом. У него хоть кожа и сухая, но тёплая. Стаскивая чужие холодные ладони в своих он снова смотрел то на воду, то себе под ноги. Думать вообще не хотелось. Они просто сидели и молчали, пока бутылки алкоголя иногда стукались друг об друга из-за ветра. — Поедешь со мной в Питер? — Поеду, — Никита оживился, стал ёрзать головой на чужом плече, задевая своим мохнатым капюшоном лицо друга. — Твоя мать беспокоиться, не хочешь пойти дом- — Не хочу, чё, привёл меня сюда морали учить? Думаешь она в первый раз меня дома не застаёт? — Никита чаще стал проезжать капюшоном по лицу Артёма, так ещё стал подошвой настукивать знакомый ритм какой-то песни. — Да нет же, Никит, хватит меня заставлять твой мех жевать. Сиди спокойно, — Артём косо покосился на Лыткина, который в ту же секунду отодвинулся подальше и стал смотреть в другую сторону. Луна светила ярко, хотя лёгкие снежинки стали покрывать куртки тонким слоем снега. А может друг был прав? Никита с ним в Питер ехать не должен. Никогда. Ни за что. Расстёгивая зимнюю куртку и доставая из потайного кармана заточенную об камни железяку, Артём замахнулся и звонкий звук прошёлся по ушам. Никита выкрикнул и тут же упал, полностью вырубаясь. По потемневшим волосам образовалось пятно, что стало больше через несколько похожих ударов в область темени и затылка. Никита не плакал, наверно, даже ничего не понял. Думать, что он ещё жив было страшно. Страшно было бы смотреть в его живые глаза полные слёз» Я думал, это для нашего блага, мол так мы останемся безнаказанными. Смотрел на труп и плакал, держа железку около своего лица. Люди проезжали на своих машинах, собаки гавкали и много кто свистел, а я не слышал. Лёг около и заревел в мохнатый капюшон. Его мать так и звонила мне на телефон, плача спрашивая, где же Никита пропадает, может маньки его уже отколотить успели. Я хныкал в трубку мол мне тоже из-за этого неспокойно, смотрел впервые на его спокойное лицо и врал его матери. Его бабушка меня проклинала, опять во всех грехах я виноват. Ветер уже дул как вне себя, а снег попадал в глаза. Я взял его тело под руку, и спустил со склона в воду. Течение, кое-как, быстро его унесло, а железяку я воткнул около того места, где мы недавно сидели. На следующее утро меня разбудили сирены. «— Ты знаешь где находился твой друг в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое? — Сидели у меня, потом он ушёл. Через минут десять мне начала звонить его мать. Больше я не помню. — Спасибо за информацию, Артём» Его тело доставали у меня на глазах. Через чур бледный труп смотрел на меня из-под закрытых век, а я снова заревел. На меня смотрели с жалостью. Я себя не жалел. Закуривая сигарету лёгкости не было. Стены наших общих мест давили на меня со всех сторон. Друг сказал, что это нормально и это нам на благо будет. Я молчал, смотрел на страшную аватарку друга и печатал, что завтра еду в Питер в тайне от матери. Он ждал, присылал снова мемы и приколы, но я уже не смеялся. Убивать больше не хотелось. В Питер не хотелось. Хотел домой, но я там и находился. Руки дрожали и я снова заревел. Я вернулся на тот склон, с которого спустил Никиту в воду. Снова дул ветер и шёл снег, всё было перегорожено бело-красной лентой. Оказывается, течение тело не унесло и всё это время оно лежало на мелководье реки. Вспоминая тот день я вспоминал всю жизнь. Всю жизнь я был с Никитой. Легче мне не стало и на благо это не пошло. Я стал плохо спать. Я пропускал универ, за меня всё переживали, а за Никиту никто. Опуская ноги в ледяную воду он меня звал. Я не отвечал. Он просто потянул меня за собой, утаскивая на глубь его смерти. У смерти были его глаза. Так и оказалось, я был полон Никитой. Друг из Питера удалил аккаунт, а мой был навсегда заброшен на просторах интернета. В тот день меня нашли на мелководье реки ночью мёртвым.