Для чего рождаются люди

и я вернусь домой со щитом, а, может быть, на щите, в серебре, а, может быть, в нищете, но как можно скорей. «красно-жёлтые дни» кино

Дима не знает, для чего был рождён, но точно знает, что не для драк и поножовщин, не для мажущей клубничным вареньем крови, не для жестокости и жёсткой кости, не для смерти в подворотне. Ещё Дима не знает, что делать, когда у самых ног лежит полумёртвое тело неизвестного мужика, заплывшее в бурой — совсем не клубничной — крови и исклеймлённое синяками. А самое парадоксальное во всей этой ситуации: на часах едва есть семь вечера. Обычно уличные драки воротят скулы по ночам и уж точно не Восьмого марта, в такой прекрасный и цветущий праздник. Сегодня цветут только синяки на животе. И, вероятно, гвоздики на могиле этого безымянного, если Дима не возьмёт себя в руки и не поможет. — В-вы… вы живы? — тонким голосом блеющего ягнёнка спрашивает он, наклоняясь над избитым. В ответ — неразборчивое стенание вперемешку с великим и могучим трёхэтажным. — Я сейчас скорую вызову, не волнуйтесь! — Дима радуется, что перед ним не труп, и холодеет от мысли, что ему нужно сохранить этот не-труп в живых до приезда врачей. Мужик тут же вскидывает голову, поднимая бугристое от асфальтовой крошки лицо, и оказывается совсем не мужиком — парнем примерно возраста Димы. Только уже перемясорубленным жизнью. — Не смей, — хрипит сорвано и прожигающе буравит тёмными глазами, немного заплывшими от старательных раскрасок кулаками по лицу. — П-почему? — Дима ошарашенно хлопает белёсыми (поседели от страха) ресницами и перестаёт судорожно набирать номер на своей мотороле. — Вы… ты же умрёшь сейчас! Избитый цокает и с тяжёлым дыханием пытается сесть, но его кособоко ведёт, и Дима ловит. Пальцы ощущают липкие пятна под тонкой курткой на подраной спине и сваренные желтки гематом. Страшно. Вдруг он только хуже делает? — Я вызову скорую, — неуверенно заявляет Дима под сдавленное шипение избитого, приваливая его к фонарному столбу. — Не вызовешь, — через сжатые зубы цедит тот и впивается взглядом в испуганные глаза за стёклами очков. — У меня соревнования через три дня, мне нельзя в больничку! — Какие соревнования? Ты до них не доживёшь! Дима уже начинает злиться. Что за упёртый осёл? Истекает кровью, напичкан шишками, наверняка размозжен сотрясением — и нельзя ему в больницу. Идиотизм! — Плавали, знаем, — сипло возражает избитый, — домой отведи и всё. Выглядит он откровенно хреново. Ткни — скукожится в черносливину и усохнет на асфальте. Но Дима боится. Глаза у него — мрак; не проглянешь при всём желании. Сопротивляется, лёжа полудохлым. Только домой Дима такого не потащит — мама ошизеет. — Ко мне нельзя, у меня… — блеет он, запихивая моторолу обратно в карман брюк. — Ко мне, дубина, — избитый закатывает глаза и мёртвой хваткой вцепляется в осевшего рядом с ним на землю Диму. — Не убью, не боись. Просто помоги дошкандыбать. И Дима, помявшись, помогает. Взваливает на себя нехилый вес разорванных сухожилий и смятой плоти, спрашивает адрес и тащит обессиленного парня, который пытается держаться на подсечённых в драке ногах. — Игорь, — вдруг изрекает он на выдохе, словно выплёвывая. — Чего? — потерянно оборачивается на него Дима и чуть не тычется своим ровным носом в чужой сломанный и распоротый. — Чего-чего, зовут меня так. Незлобное огрызание с приоткрытыми дёснами — во рту тоже кровь. И пара зубов со сколами. Видимо, его не впервые так. — А, Игорь, приятно познакомиться! Обстоятельства, конечно, неприятные, но… Дима не знает, как договорить. Наверное, Игорь и сам поймёт — это «но» с многоточием вшито в менталитет. Несколько лет уже склабится, обещает просвет в тёмное время да никак не доберётся до логического конца. — Я, в общем, Дима, — пыхтит. Очки съезжают к переносице, вот-вот разлетятся на мелкие осколки о замызганный мартовской сранью тротуар, но поправить не хватает рук. Дима и обеими еле удерживает Игоря (что за спорт его так искорёжил?), а из одной он буквально вывалится и больше не встанет. — Чё сопишь? Очки мешают? — Игорь палит. Наблюдательный. Косит глазами-детекторами, выводы делает, а сам еле ноги волочит. — Есть такое, — признаётся Дима, опять едва не попавшись в выдуманную им же ловушку нос-к-носу. Оборачиваться — опасно. И в целом, и с Игорем. Если в целом, то в ночи можешь и по частям развинтиться. А если с Игорем, то как наткнёшься на проницательный – пронизывающий – взгляд, так и ляжешь тушей в переулке. Внезапно переносицу саднит от резкого движения — очки проезжаются по спинке носа и прижимаются к черепу. На левой линзе остаётся смазанный кровавый развод в самом углу. Сердце аж подскакивает к горлу на трещащем батуте из диафрагмы. — С-спасибо, — проглатывая испуг, дребезжит Дима. — Тебе спасибо, мимо меня уже пара человек проскочила. Игорь лишний раз не шевелится — себе дороже, — но головой покачивает. Потом стреляет глазами в один из урчащих рифлёными настилами гаражей, кляксой мозолящих кипящие мозги по пути. Оттуда пищит Ласковый май, эхом долетая до забитых ватой предобморока ушей, и цветные искры раз в пару минут пробиваются в сумерки неласкового марта. Дима всё же оглядывается, но всем телом и в противоположную сторону от смердящего кровью Игоря, когда протискивает их обоих в очередной проулок. — О, это гречкинская тусовка, — дрожащие силёнки уже медленно покидают Диму, но языком чесать он горазд. Филолог первого курса же, ну. Да и как тут сдержишься, когда чёрная бэха даже не подсказывает, а кричит о том, что эта вечеринка — для золотой молодёжи? Прокуренной и пропитой. Проколотой и прогнившей. Игорь хмыкает недоброжелательно и сплёвывает вмешанную в кровью слюну на поребрик. Скалится совсем угрожающе: — Ублюдок этот Гречкин. — Точно, — безапелляционно чеканит Дима, наконец видя спасительную брежневку, куда и пёр своего нового знакомого. — Я потому и не пошёл туда. Ну, потому что он у… ублюдок. Хотя меня и не звали… Мерзко это всё как-то. У девочек праздник, а в итоге всё будет как всегда. — Ну, — согласно мычит Игорь, вздыхая особенно рвано, — напоят, наколят, натрахают — вот тебе и праздник у девчат. Дима морщится. Дима не знает, для чего был рождён, но точно знает, что не для гадости и оскорблений, не для насилия и блудливости (блядливости), не для сучности. Для чего-то более мягкого, уж точно. Для дедовских свитеров и очков в тонкой оправе (на своё новое денег нет), для замызганных стихами блокнотов, для помощи и самопожертвования — для добра, в общем. Пока Дима размышляет, для чего всё-таки рождён, парадная со скрежетом встречает его с Игорем ссаниной по углам и моргающей лампочкой. Лифт кашляюще довозит до восьмого этажа, а дверь отпирается с трёх оборотов. У Игоря однушка. Пустующая. Или это Дима не замечает признаков жизни, стремясь наконец сбросить с себя вес чужого тела и перестать вдыхать эту блевотную мешанину крови, пота и чего-то злого. — Где тут у тебя аптечка? — запыханно спрашивает он, скидывая Игоря на ободранный диван, приветливо скрипнувший. — На кухне в первом ящике. Сверху, — Игорь и сам морщится, произнося каждый звук, отдающий вибрацией в разбитые губы. Дима ищет. Находит быстро — у самого так же дома. Аптечка, правда, уже оскудевшая — много раз потрошили. Но это ничего, зелёнка, вата и пластыри есть, а там большего богатства не нужно. Хотя желательно вообще иметь высшее врачебное и хирургический стол для такого случая. — Ты как так вообще умудрился? — Дима заламывает брови и жалостливо спрашивает, обеззараживая раны водкой из бухтящего холодильника. Игорь шипит змеёй, иногда отхаркиваясь в рукав порванной в клочки рубашки. Хмурится и выплёвывает сквозь стон от пузырящейся боли: — Гречкинские бляди отпинали. — За что?! Ты что, ему дорогу перешёл? Себе дороже, если честно. Всё в этом городе — себе дороже. Иногда даже дышать лучше с опаской. Димина рука с проспиртованной ваткой замирает на вспоротой безжалостными ударами коже от изумления, и Игорь инстинктивно дёргается: — Чё завис? — беззлобно цедит, жмурясь от искр в мрачных глазах. Потом поясняет: — Не я, а батя. Он у меня мент. И такой мент ещё, что за справедливость всё борется и меня на свою голову научил. Батя мой как-то отца Гречкина за жопу взял на взятках, а тот опять отмазываться стал. Ну, батя, конечно, не захотел так дело закрывать, но зато ему глотку закрыли. Пришлось замять. А у меня замять не получилось… Убито смотря на перебинтованные тут и там руки, Игорь берёт передышку. Дима разрывает на нём тряпьё из серой рубашки, чтобы обработать грудь и живот, и не торопит. Слова с трудом даются даже не потому, что жить едва ли есть воля, а потому, что Игорю за отца обидно. Ясное дело. За полузанавешенными окнами совсем темнеет. Март в Питере ноябрьский: промозглый, серый, совсем никудышный. Ломает рёбра о гололедицу и по уши топит в канавах. Подышав, Игорь вновь находит в себе силы говорить: — Так вот я Гречкину рожу начистил, когда он стал выёживаться и херь всякую нести, мол, батя у меня ссыкун и послушная шавка. Гречкин потом разукрашенный пару недель ходил, страдальца из себя строил. А теперь, похоже, решил отомстить. Урод. Челюсть у Игоря клацает на последнем слове, а сердце — подскакивает в пульсе. Дима рукой чувствует. Бережливо ощупывает торс и заключает: — Рёбра вроде не сломаны, но гематомы страшные. — Страшные — времена наши, Димка. А это я переживу. Выдыхает и лыбится. Зубы все кровью залиты, губы вывернуты мясом наизнанку, под глазами два фингала — а Игорь всё-таки красивый. Может, Дима просто романтизирует его: благодарный, за справедливость дерётся, отца защищает. Но что-то человечное в Игоре точно сидит да скулит недолюбленной овчаркой. — А что за соревнования хоть? — Дима складывает аптечку, почти совсем пустую, и смотрит на Игоря уже без страха, без недоверия. — По боксу. Ответ чуть не заставляет расхохотаться в голос (конечно, с горечью). Дима всё же не скрывает тонкой улыбки на обветренных губах и спрашивает: — Думаешь, ты выдержишь? В таком-то плачевном состоянии. Игорь закатывает глаза, но по-доброму, по-дружески. — Меня и не так ещё на ринге мутузили! — Ну-ну, — скептически усмехается Дима, представляя Игоря с обнажёнными кулаками против какого-то качка. В целом, смотрится он органично в таком антураже. — Давай полотенце принесу, умоешься хоть, а то весь в крови. И Дима приносит, потому что сопротивляться у Игоря нет ни сил, ни желания. И умывает, потому что сам Игорь уже не справляется, как бы ни бахвалился. И чай потом наливает с сахаром вприглядку. Дима вообще на всё готов ради этого избитого и разбитого борца за справедливость, который умытый — ещё красивее. Хотя «красивый» не его слово. Игорю подходит «настоящий». — Ты, это, приходи посмотреть, — предлагает он, с придушенной в гландах надеждой глядя снизу вверх. Лампа над Димой — как нимб. Нашёлся, ангел-хранитель. — Приду, — соглашается тот без препирательств. Действительно хочется увидеть Игоря вновь. Желательно без крови и гематом, но в боксе по-другому никак. — Только после соревнований иди в больницу. Или я сам тебя понесу! Серьёзная угроза щёлкает Игоря по носу. Он лыбится ещё шире, топя в мышцах глухую боль. Дима что-то ещё бурчит, моет кружки после чая и всё же собирается уходить. А от Игоря у него остаётся два адреса (домашний и боксёрского клуба), смазанное пятно крови на левой линзе и трепет в сердце. Пожалуй, для этого Дима и был рождён.