Сидел у реки, и это сделало меня совершенным

Золото - это высшее достижение алхимии наряду с серебром и бессмертием. Химики пьют золото из золотых чаш, смешивают эликсиры жизни в поисках долголетия. Время - это сила, которая воздействует на массы, но, будучи силой бога, оно все равно является Небесной силой, поэтому Каэнри'ах стремится избегать его. Хризопея, превращение свинца в золото, великий опус, метаморфозы во всех возможных формах: поскольку все перерабатывается, ничто не теряется со временем. Если у семи наций есть свои элементы и идеалы, то у Каэнри’ах тоже; его называют городом трансформации, прогресса, мечтаний и устремлений, вытаскивающим первичную материю из бездны. Каэнри’ах создан синтетическими руками, Дедальскими технологиями, необъяснимыми процессами, знаниями, написанными на пустой болтовне. Превзойдя божество, которое следит за континентом, Каэнри’ах прячется от дворца, похороненный в слепом пятне под планетой, отделенный завесой между небесами и землей. Бездна - это источник потенциала, но также и непреодолимый мост. Невозможно полностью прогрессировать так же, как невозможно быть полностью свободным, или вечным, или справедливым. Тем не менее, они зашли далеко. Алхимия - их величайшее достижение; «magnum opus» это их величайшая работа. Каэнри’ах разрабатывает все: от оружия до агрологии и иностранных материалов. Они почти полностью изолированы от Тейвата, способны выращивать любые продукты питания, изготавливать любые металлы, мутировать животный состав во все, что им может понадобиться. Каэнри’ах это инновация, но когда все устремляют свой взор в будущее, они забывают оглядываться назад. Их системы непревзойдённые, но зачастую необратимы. Это то, что есть Химия, процесс трансформации; продвижение продвигается, двигаясь только в одном направлении, как пешка. Это то, на чем Голд играет с проклятьем. Золото — это вершина алхимии, конечная цель; как следует из ее имени, Голд — образец алхимика, высшего в этой области. Она пересекает мост, доказывая, что новаторство Каэнри’ах было не напрасным. Именно она проектирует жизнь, доказывает возможность создания «magnum opus»: символа просветления, бессмертия, самого близкого к гнозису, который смертные могут получить. Они настолько успешны, насколько показывает разрушение их нации. Альбедо, однако, остается. Проект «Первородный Человек» был стремлением Голд создать жизнь из первичной материи, новое рождение; в конце концов, если они могут ковать оружие, инструменты и даже урожай, то, конечно, полноценный человек не такое уж невозможное предложение. Для ее успеха нужен дракон, сраженный Барбатос, и нация, опустошенная проклятием, и даже тогда Альбедо все еще несовершенен, и это подчеркивается звездой на его шее: эмблемой Каэнри’ах, клеймящей их как ущербных, как грешников. В «magnum opus» есть четыре фазы: черная, белая, золотая, красная; «nigredo», «citrinitas», «rubedo». Альбедо - это второй шаг, очищение, ясность после хаоса «nigredo»; это погоня за солнечным светом в конце туннеля «nigredo», самый близкий к освобождению будет во время процедуры. Перед свертыванием в «rubedo» сюжет разделяется на противоположные принципы, устраняя ненужные концептуализации, пробуждаясь к большему миру. У любого хорошего алхимика или ученого, если уж на то пошло есть прототипы, эксперименты, вещи, которые терпят неудачу, прежде чем могут увенчаться успехом. Альбедо далек от совершенства; на самом деле, он далек от адекватности. Он назван в честь последнего шага в великом произведении, которое он завершил. Он разделен на две части, но его двойнику не удается очиститься, не удается избавиться от желания, от зачатия. Увлеченный проектом «Первородный Человек», Голд пренебрегает потребностями Дурина и в итоге оказывается без достаточного количества пищи, которую дракон мог бы переварить. Неудачный аналог Альбедо служит просто отлично. Без части, с которой можно объединить, Альбедо не может завершить «magnum opus»; Голд, несомненно, разочарована этим, но Альбедо все равно оказывается полезным. Все еще находясь на стадии поглощения, Голд заполняет эту пустоту знаниями и образованием. Альбедо узнает все, что она может предложить, и даже больше, достигает установленных ею стандартов; Голд всегда поднимает планку выше, и Альбедо совсем не опускает ее. Во всех заданиях, которые выполняет Альбедо, ему не хватает настоящей цели; Каэнри’ах больше нет, Голд доказала эффективность Химии, но также наложила разрушающее проклятие, а Альбедо никогда этого не сделает. Втихаря он думает, что признание Голд - его цель. Голд - блестящий учитель, лучший, у кого Альбедо мог учиться, и он навсегда будет обязан ей своей жизнью, в прямом и переносном смысле. Она также самый безразличный человек, которого он когда-либо встречал. Однако Райнд Доттир добрее (и Альбедо задается вопросом, была ли она когда-то всегда доброй), и однажды она усаживает его и показывает, как водить кистью по холсту, создавая конгломерат цветов, которые соединяются в единое целое. Альбедо считает, что он в некотором смысле подобен произведению искусства: синтезу алхимических принципов, картине, созданной человеческой рукой. Сначала он ничего не делает, кроме как разбрызгивает краску по холсту, образуя мешанину отдельных оттенков. Райнд Доттир не поощряет его практику, но и не запрещает ее, поэтому Альбедо продолжает. Иногда он часами работает над холстами; его конечности не могут болеть, поэтому единственное, что может его остановить - это высыхание краски. Райнд Доттир говорит, что если он собирается исписать так много страниц, то должен найти краску для этого самостоятельно, поэтому Альбедо учится делать краску из минералов. Процесс скучный, но напоминает ему хризопею, а создание красок оказывается более приземленной версией золотой мутации Каэнри’ах. Знакомые движения и схожий процесс даются ему легко. После нескольких месяцев практики Альбедо представляет Райнд Доттир свою иллюстрацию, цветную сетку, смутно формирующую очертания ее тела. Линии размыты, а оттенки перетекают в части тела, для которых они не предназначены, и Альбедо считает, что это лучшее произведение, которое он когда-либо создавал. "Мне всегда было интересно, - бормочет Райнд Доттир, переводя взгляд с конца на конец холста, - каким бы ты стал, если бы я тебе ничего не дала. Никакого примера морали. Ни оснований для эмоций ". Она переводит взгляд с картины на его лицо, обратно вниз и снова вверх, и впервые уголки ее губ приподнимаются. "Как я оказалась с тобой?" Это ничего не значит. Это значит все. Это одновременно величайшая и худшая вещь, которую она когда-либо говорила ему. Они вместе прочесывают владения на протяжении нескольких столетий, и все сливаются воедино: Голд тащит добычу обратно в свою лабораторию, Альбедо учится сражаться, они не находят ничего важного. Однажды все меняется. Он был воспитан на идее, что перемены - это то, к чему нужно стремиться. У Альбедо осталось два письма, одно с рекомендациями, другое от Райнд Доттир, и недостижимая миссия от Голд. Альбедо остается ни с чем, совсем; Голд находит более жизнеспособный проект, а Альбедо отвергают, получив миссию равной важности и невыполнимости. (Теперь он понимает, почему его близнец плакал, почему он кричал и умолял. Он задается вопросом, не следовало ли назвать его в честь «nigredo». Смывая несовершенство, концептуализацию, желание... он думает, что провалил и этот этап. Он должен был пройти сквозь тьму, пробудиться от нее, но у него больше вопросов, чем он знает, что с ними делать. Было бы лучше, если бы Райнд Доттир не уходила? Жалеет ли он, что она этого не сделала? Может ли он вообще желать?) Мондштадт построен из кирпича и черепицы и имеет долгую историю восстаний, и Альбедо не считает это важным. Это просто еще одно место для проведения исследований, временное место жительства. Он не особенно заботится о рыцарях, но у него также нет причин презирать их, поэтому он сохраняет осторожный нейтралитет в отношении своей позиции и использует ее как инструмент, средство получения ресурсов. Алиса уходит, и Кли - еще одна обязанность, рот, который нужно кормить. Алиса поручила ему заботиться о ней, поэтому Альбедо добавляет это в свой список целей. Она рисует, она скулит, она танцует и цепляется за него. Она наблюдает, как он рисует артефакт, и поворачивается к нему с искорками в глазах, требуя, чтобы он научил ее рисовать так же красиво, как он. (В конце месяца Кли показывает ему свой портрет; линии расплывчаты, оттенки расплываются на части, для которых они не предназначены, и Альбедо думает, что это лучшее произведение, которое он когда-либо видел). Загруженность Альбедо начинается как детская игра; у алхимии была репутация относительно бесполезной, и он - первое исключение из этого постулата, которое Мондштадт когда-либо видел. В конце концов, он прокладывает себе путь к более крупным проектам, завоевывая достаточную репутацию, чтобы дать простор для личных занятий. До того, как жить в Мондштадте, Альбедо знал об истории одну вещь: Дурин. Он собирает припасы и направляется на Драконий Хребет. (Кли расстроена, когда он говорит ей, что должен идти, и что-то в меловом сердце Альбедо щемит , потому что Райндоттир бросил его, Алиса бросила их, поэтому он обещает вернуться. Мысленно он пересматривает свои задачи; в какой-то момент цель Кли сместилась с "Присматривать за дочерью Алисы" на "Обеспечить, чтобы Кли оставалась счастливой". По логике вещей, Альбедо не видел в этом смысла. Но позволяет этому оставаться). Напряженная энергия пульсирует в горах, как будто сердцебиение скрыто где-то в скале. От него разит смесью Бездонной и Небесной энергии, и после некоторого исследования Альбедо находит источник и того, и другого: колонну из дворца Селестии и золотое сердце дракона. Он узнает о Сале Винданьере из "остатков, оставленных позади" и книг Лизы, и Альбедо думает, что история цивилизации, уничтоженной богами, до боли знакома. Сал Винданьер жизненно важен, потому что это означает, что Каэнри’ах был не единственным, и где-то в историях двух империй скрыта закономерность, которую он может разглядеть. Драконий Хребет - это сопоставление, слияние двух противоположных энергий. Это резонирует в его искусственном теле, как тиски. Альбедо не уверен, что с этим делать, поэтому и не пытается. Он впитывает как можно больше информации о горе, старается не задаваться вопросом, является ли он тоже ее частью. (Так ли это? Если творение Голд встроено в гору, его энергия просачивается сквозь снег, то Альбедо - это фрагмент Драконьего Хребта по доверенности? Он одно из цветных пятен, составляющих картину?) Альбедо существует в Мондштадте, как будто он прожил там всю свою жизнь, вписывается в город, как вспышка в толпе, которая никогда не выделяется. Было бы то же самое, был бы он там или нет. Он не считается одним из жителей; он не может считать себя человеком, если он им не является. Альбедо - это концепция, фаза «magnum opus», еще один инструмент Голд. Он - учебник, медленно наполняющийся информацией, медленно собирающий воедино историю, и в конце Голд прочтет правду, которую он собрал воедино, а страницы Альбедо будут сожжены. Есть много такого, чего он не понимает, и привязанность - одна из них. Он не понимает благочестия Мондштадта к отсутствующему богу, не понимает, почему Кейя оспаривает его лояльность, не понимает, почему Кли цепляется за него. Он не понимает свободы, не совсем; Альбедо знает о разрушении, которое принесет правда, знает, что это судьба, к которой он прикован. Он не понимает, почему Мондштадт так доблестно сражается за снятие цепей, когда это все, что когда-либо было у Альбедо. (Мондштадт построен из кирпича, плитки и свободы, и Альбедо думает, что это слишком чисто для него. Как получилось, что им позволили свободу, позволили быть функционально безбожными, в то время как Каэнри’ах таковыми не были?) Альбедо был создан не для того, чтобы задавать вопросы, а только для того, чтобы находить ответы. Альбедо не был создан для того, чтобы тосковать по кому-то, желать, чтобы все было по-другому, быть озлобленным, чувствовать горечь. Это еще одна причина, по которой он потерпел неудачу? Это еще одна причина, почему Голд ... почему... Идет сильный снег, а он далеко от лагеря, и приближаются хиличурлы, и его меч зарыт где-то в снегу. Стрела пронзает его плечо, и Альбедо не может причинить боль, но в груди расцветает боль, сдавливающая легкие, а на горле у него цепи, и на этот раз он хочет, чтобы они исчезли, хочет свободы. Он просыпается в своем лагере в гнетущей тишине, рассеянные снежинки падают в круг. Шаткий чайник, который принес Тимей, останавливается, и звенит стакан. "Я видел бесчисленное количество кандалов в своей жизни, - говорит Барбатос, протягивая Альбедо кружку с чем-то теплым на кончиках его пальцев и присаживаясь на край койки, - слышал много криков о свободе". Когда кажется, что бог не собирается продолжать, Альбедо заговаривает. "Проницательность бога мне не нужна". Барбатос наклоняет голову. "Ты принимаешь только то, что строго необходимо?" Альбедо делает глоток из кружки, и жидкость разносит тепло по его синтетическим венам. "Да". Барбатос откровенно фыркает на это, и Альбедо смотрит на него сквозь ресницы, приподнимая бровь. "Тогда прекрати пить". Альбедо наклоняет кружку ближе, чтобы сделать еще глоток. Вместо того, чтобы отругать его за неосторожность, Барбатос смеется. "Война за свободу нередко ведется с самим собой", - говорит он, дрыгая ногами. "Я не воюю". "Отрицание - это первый шаг к завершению", - отвечает Барбатос, оглядываясь на Альбедо. "Бороться не за что. Я ничего не хочу". "Тогда почему, - Барбатос наклоняется ближе, - меня призвали?" В его лагере тихо, когда Альбедо снова пьет, и легкий ветерок дует за пределы декорации. Барбатос уходит, поворачиваясь к снегу. Он болтает ногами взад-вперед, а Альбедо сглатывает. "Я не знаю. Насколько мне известно, ты должен был спать". Бог машет рукой, но не отвечает. Альбедо опускает кружку к себе на колени, кладя ладони поверх бокалов. "Не поделишься ли ты со мной каким-нибудь озарением?" "Итак, теперь тебе нужна моя мудрость". "Я ничего не хочу. Было бы просто упустить возможность не попросить ". Барбатос барабанит пальцами по бедрам. "Говори". "Во время катаклизма", - начинает Альбедо, и постукивание прекращается. "Было ли намеренное решение привести Дурина на эту гору?" Барбатос смотрит на него с улыбкой, хлопая в ладоши. "Я рад, что кто-то наконец заметил это! Может, я и не самый способный бог, но у меня бывают свои моменты. " Альбедо наклоняет голову; несмотря на все легкомыслие Барбатоса, он все же срубил одно из самых могущественных творений Голда. "Как ты узнал, что это сработает?" "Честно говоря, я не был уверен, что так получится, - прямо говорит Барбатос, - но это было все или ничего. Я знал, что здешний снег обладает ... определенными свойствами, определенной энергией, которую, я уверен, ты заметил ". "Небесный, - отвечает Альбедо, - с Гвоздя Скайфроста". Барбатос кивает. "Я решил, что либо Небесная энергия сокрушит Бездну, либо они нейтрализуют друг друга". Альбедо хмыкает. "Вместо этого Драконий Хребет остается постоянно конфликтующей, гетерогенной смесью". Он указывает на бога. "Поединок Небесной силы против монстров бездны. " Барбатос улыбается, протягивая руку к порхающим в воздухе снежинкам. "Я полагаю, что вопрос, с которым мы остаемся, заключается в том ..." бог смотрит на него со светящимися косами: "Возможно ли, чтобы эти двое смешались?" Ветер свистит за лагерем. Альбедо проводит пальцем по краю кружки и шепчет: "Дурин умер в одиночестве?" Барбатос смотрит вниз на свои руки, на несколько снежинок, долетающих до лагеря, мерцающих слабой Небесной и Бездонной силой. "Нет", - бормочет он мягким голосом, наполненным чем-то, чего Альбедо не узнает. "Нет. Я убедился, что он этого не сделал". "Значит, это наш ответ?" Барбатос издает смешок с оттенком тоски. "Неужели? Он все еще мертв, и я теперь один. Так что ... это?" Альбедо позволяет словам звенеть в тишине, кружась у него в голове, как ветер, проносящийся над лагерем. В конце концов, он снова подносит кружку к губам, ощущая вкус тепла на языке. "Спасибо, что спас мне жизнь. Ты волен уйти, когда захочешь". Барбатос кладет руку на сердце. "Так хочешь избавиться от меня?" "Мне лучше всего работать одному", - нейтрально отвечает он, и Барбатос скрещивает руки на груди. "Сотрудничество - фантастический способ распространения знаний". "Тогда какими знаниями ты можешь поделиться со мной?" Он перестает покачивать ногами. Барбатос поднимает руку, и снежинка тает на его ладони. "Снежинки развеивает ветер", - говорит он таким же мягким тоном, как и раньше. "До того, как я стал богом, это был мой долг как ветра, элемента, рожденного из лейлиний. Я выполнил свою задачу и функционировал как маленькая часть целого, простой винтик в погодных условиях. Только в Мондштадте я узнал, что значит хотеть. Бороться за свободу. Стремиться к небу. Он с усмешкой качает головой. "Я стал богом идеала, которого даже не понимал ". Барбатос бросает взгляд на Альбедо, на звезду у него на шее, на узор в его глазах. Бог свидетель, он не удивлен. "Даже сейчас я все еще учусь. Ты тоже. Тебе не интересно, каково это - быть свободным от цепей? Разве ты не хочешь понять?" Альбедо делает глоток тепла и думает о том, что ему это не нужно. "У меня есть единственная цель в Мондштадте. Моя цель — ..." "Ты хочешь", - поправляет Барбатос. "Ты хочешь. Разве ты не хочешь узнать, что значит свобода?" Тепло напоминает Альбедо о бомбах Кли, маленьких огоньках, разбросанных по полю, она поворачивается к нему со светом в глазах. "Я ... не могу". "Я тоже не думал, что смогу". "Я не могу", - настаивает Альбедо, и Барбатос качает головой. "Тогда зачем меня призвал? Я услышал мольбу о свободе. Вот почему я пришел ". "Желание - для людей. Я не из таких. Подделка, играющая человека. Инструмент, созданный для определенной цели ". Барбатос указывает на заснеженную гору, мимо которой свистит ветер. "Ты бы сказал, что лед живой? Ветер? Молния? Камень? Лейлинги - это лучи света, корни деревьев, архивы, но элементы, - он кладет руку на грудь, - все еще исходят из них, и я очень даже живой ". "Живое существо, рожденное из неживого источника", - соглашается Альбедо. "Я противоположность: искусственные руки, выкованные живыми руками. Творение. Абстракция". Барбатос наклоняет голову. "Тем не менее, стремление к индивидуальности - самая человеческая концепция из всех". Задрапированный в белую ткань и с белым именем, крыльями и голубем, хаоскампфом и сырье, возможно, он и Барбатос в конце концов похожи. Знания, опыт, правда - тяжелая ноша, и ветер несет их в животе. Боги разгневали Каэнри’ах; их основатели считались грешниками, изгнанными из народов тумана и огня. Даже тогда негодование Каэнри’ах было вызвано скорее замешательством, чем гневом. Если Каэнри’ах смогли построить процветающую нацию всего лишь человеческими руками, почему богов так почитали? Почему на них так полагались, когда смертные были такими же способными? Альбедо считает, что Каэнри’ах был в какой-то степени прав: возможно, боги не так уж сильно отличаются от людей, они выше желаний и эмоций. (Альбедо тоже выше этих?) Сахароза говорит, Альбедо слушает. Лиза одалживает ему книги, и он никогда не возвращает ни одной не вовремя. Он знакомится с махинациями Каэнри’ах, со всем обаянием, интригами и благородным сердцем, скрытым под ними. Кли попадает в беду, а Альбедо тайком приносит бумагу и карандаши в ее комнату. Иногда он возвращается в свою лабораторию на Драконьем Хребте после экспедиции и обнаруживает Барбатоса лежащим на койке и лениво играющим на лире, в то время как Альбедо продолжает свою работу. "Зачем ты вернулся сюда?" Альбедо спрашивает его однажды, протягивая ему одеяло, как будто богу может быть холодно. Барбатос с улыбкой берет его и оборачивает вокруг своего торса. "Эмпатия, - отвечает он, хотя отвечает на другой вопрос, - это человеческая эмоция. Возможно, - он указывает пальцем на себя, а затем на Альбедо, - нам не суждено встретиться, но я бы хотел. Возможно, свобода означает, что я могу выбирать и пробовать ". Альбедо знакомится с новыми людьми. Его исследования продолжаются. Кейя заскакивает в его офис всякий раз, когда Альбедо в городе, закидывает ноги на стол, и он рисует Кейю в мельчайших деталях, но показывает ему только три штриха карандаша, к большому его огорчению. Кли тащит его ловить рыбу, а Альбедо следит за тем, чтобы ее не бросили в тюрьму. Мир вращается, и Альбедо слушает Мондштадт. Он слышит о шторме, о Почетном рыцаре, и он ждет. Путешественник - это возможность, предсказуемость. Альбедо слышит, что у него непревзойденное чувство приключения, поэтому рано или поздно он найдет свой путь в гору. Однажды он видит, как тот разговаривает с ребенком у подножия горы, рука у него на плече, ободряющая улыбка на губах, и Альбедо понимает, что если Путешественник сказал, что все будет хорошо, то это так и будет, даже если ему придется самому записать это на звездах. Увлекательно, Альбедо описывает его так же, как Драконий Хребет, история Дурина и Сал Винданьер. Потусторонний, но кусочек Тейвата в том же стиле, что и пропасть; золотистый, сияющий: падающая звезда, упавшая на землю. Альбедо может сравнить его с Дурином, с Голд, с Райнд Доттир, но у него мало данных о самом Путешественнике, и это завораживает. Он такой, какого Альбедо никогда раньше не видел, но он интуитивно рисует подборки. Он делает наброски, когда они встречаются. Альбедо переводит взгляд с холста на золотистые глаза, мечущиеся между точками в его глазах, звезду, вделанную в его шею, карандаш, который он держит между пальцами. Путешественник не протестует против экспериментов Альбедо, потворствуя своему бесконечному любопытству без чувства самосохранения. Альбедо пытается довести это до предела, но такового нет; путешественник пьет то, что протягивает ему Альбедо, переходит вброд ледяную воду, когда он говорит ему, не расстраивается, когда Альбедо не дает ему ответа. Увлекательный. Оказывается, что по составу он ничем не отличается от обитателей Тейвата, но в нем все еще есть что-то, что напоминает Альбедо о затишье в горах, знакомая и чужеродная энергия в одном теле. Есть кое-что, что заставляет Альбедо задуматься, почему он так доверял человеку, которого никогда раньше не встречал. Альбедо недолго остается незнакомцем; путешественник и Паймон уходят, но возвращаются через несколько дней, громко пересказывая свои приключения за неделю (то есть Паймон быстро визжит слишком высоким тоном, чтобы Альбедо мог разобрать, а Путешественник кивает и жестикулирует через соответствующие промежутки времени). Они возвращаются еще через неделю с новыми историями и материалами для приготовления пищи, уходят, затем вваливаются в лагерь, спрашивая его, откуда он знает Кейю, уходят, затем с гордостью демонстрируют рисунок дуэта, явно в стиле Кли, рассказывающий, как они легально и без всякой угрозы смерти охотились за зарытыми сокровищами. Иногда их не бывает дома дольше, когда они в Ли Юэ или Инадзуме, но они всегда возвращаются с рассказами, льющимися из их уст, и Альбедо приходит, чтобы оценить их живость. Однажды Альбедо преподносит им свой собственный подарок - обмен историями. Паймон и Путешественник держат портрет между собой, каждый положив руку на одну сторону листа бумаги, на их лицах медленно расплываются широкие улыбки. Паймон подлетает немного ближе к Альбедо, чем раньше, а стряпня Путешественника еще вкуснее, чем обычно. При следующем посещении Паймон кладет ему в руки артефакт из Инадзумы, Путешественник кладет сумку с материалами на свой стол, а взамен Альбедо предоставляет им полную свободу действий со своими заметками. Паймон ценит прямоту его репортажей, несмотря на то, что не понимает многого из того, что он говорит. Она задает вопрос за вопросом, и Альбедо, которую учили, что ни один вопрос не является слишком идиотским, чтобы задавать его, отвечает на каждый, независимо от того, насколько они элементарны. Путешественник тихо читает по другую сторону костра, время от времени напевая, чтобы показать, что он все еще относительно внимателен, хотя даже это стихает, когда он находит что-то, от чего его глаза расширяются, а пальцы мнутся на страницах. "Светоносный эфир", - говорит Путешественник, просматривая страницу одной из самых потрепанных книг Альбедо; он получил ее ближе к началу своего пребывания в Мондштадте и сразу же наполнил ее как можно большим количеством старых знаний из Каэнри’ах. Альбедо кивает. "Интересная концепция: гипотеза о том, как свет распространяется через пустоту. Эфир, хаос, пустота, какое бы название вы ни выбрали, - это изначальная передающая среда, "скрытый" элемент, если хотите. " Путешественник смотрит на него снизу вверх, взгляд скользит вниз к его шее, к узору в его глазах. "Концепция". Альбедо снова кивает. "Гипотеза". Он снова опускает взгляд на бумагу, края сминаются под его пальцами. "Альбедо - это вторая фаза?" Он чувствует, как напрягаются его плечи. "... Да". "Вторая фаза ..." он перелистывает несколько страниц назад, указывая на что-то в книге, чего Альбедо не видит. "Вторая фаза ... первичная материя превращается в камень, в жизнь". "И пустота - это то, откуда берется этот материал", - заявляет Альбедо. "Итер". "Светоносный эфир", - повторяет Путешественник, и на его лице появляется ухмылка, когда он оглядывается на звезду на шее Альбедо; его пальцы поднимаются к пластине на груди, и Альбедо понимает, что это те же линии, та же форма, что-то такое же в чужой вселенной. "Так вы нас называете". Альбедо прижимает свои руки к горлу, отражая звезду на груди Итера. "Итер" - это синоним разрыва между небесами и землей, непреодолимого моста. Это название бездны." Итер мигает, и от искр костра кажется, что его глаза тают, расплавленное золото стекает с его волос, одежды, глаз. "Это мое имя". Альбедо открывает рот, закрывает его, зажимает пальцами трахею. Сдержанно, его голос срывается под пальцами, а звезда врезается в кожу, он шепчет: "Ты знаешь, что означает эта звезда?" Он рассказывает о своем творении, о своем синтетическом состоянии, искусственных венах. Он касается звезды на своей шее и рассказывает о несовершенстве, о том, что он неживой. Итер поднимает бровь, и Альбедо обнаруживает (по неизвестным причинам) замешательство, и он откровенно отвечает: "Мне ты кажешься вполне живым". Его рука обвивается вокруг его горла, ладонь прижата к шее, к искусственной коже. "Тогда почему я отмечен этой звездой?" Итер пожимает плечами и не утешает его, не опровергает, не жалеет его, не говорит ничего из того, чего от него ожидает Альбедо. Вместо этого он спрашивает: "Это имеет значение?" Его рука убирается с горла. Он моргает. Что-то проходит через его тело, волна разбивается о сердце: замешательство, дезориентация. "Конструкции, персонификация, человечность, - продолжает Итер, махая рукой, - какое это имеет значение? Мысли и чувства - это не более чем нейроны, получающие информацию, так какая разница, если твой мозг - это мел, а не орган? Он издает смешок, прищуренными глазами уставившись на Альбедо. "Можешь ли ты сесть здесь и сказать мне, что ты никогда не действовал вне того, на что ты запрограммирован?" Нет, автоматически отвечает Альбедо, впиваясь пальцами в ногу; по его телу прокатывается цунами, замешательство, дезориентация, чувство. Он думает о младшей сестре, которую выбрал для обучения искусству, надежде Каэнри’ах, которая растянулась на его столе, о своем учителе, которого он не хотел покидать, о боге, которого Альбедо не убивает, не осуждает, потому что он не сделал того же с Альбедо, увидел грешника и попытался помочь ему. "Итер - это пустота", - встает рядом с ним Паймон, ее голос хриплый и низкий, - "но Итер останавливается, в Хорошем Охотнике, всякий раз, когда Паймон смотрит в ту сторону. Альбедо - это вторая фаза великого произведения, и Альбедо просто нарисовал мой портрет, потому что он хотел отплатить нам, и не говори, что ты не хотел этого, потому что тебе не нужно было этого делать. " Она подлетает к Итеру, слегка взявшись за край книги. "Время, - она поднимает мятые страницы, потертую обложку, - влияет на каждое существо, на каждую вещь, живую или нет, так какая разница, кто ты?" Рядом с ней Итер торжественно кивает. "Видишь, у тебя даже есть Паймон, дающая мудрость". Она поворачивается к нему лицом. "Паймон очень мудрая!" Эфир щелкает языком, с сомнением поводя носом, и Паймон шлепает его по руке за это. Рука Альбедо лежит там, где должно быть его сердце, и удары метронома из глубины горы резонируют с ним, со стулом, на котором он сидит, с землей под их ногами. "Разве у автомата были бы сомнения?" Паймон шепчет перед ним; он поднимает взгляд от земли и видит, что она заполняет его поле зрения. Она поднимает руку, касается звезды, приколотой к ее волосам, и спрашивает: "Будет ли концепция стремиться к идентичности?" "Нет" вертится у него на языке. "Нет" срывается с его губ, и, несмотря на все его эксперименты, все его испытания, Альбедо никогда не был так уверен в выводах. Это ничего не значит. Итер и Паймон уходят, возвращаются, снова уходят. Кейя все еще врывается в его офис, жалуясь на то, что Альбедо никогда не сообщает ему, когда он будет в городе. Кли обнимает его за талию и с гордостью показывает еще одну картинку, сделанную карандашом. Монотонность продолжается, сердцебиение метронома тикает. Это значит все. Группа у костра удваивается. Эола, Эмбер и Беннет хвалят его стряпню. Его двойник жив, и Альбедо понимает, что он чувствует, понимает, почему он кричал, почему умолял, почему он так упорно боролся за жизнь. Это потому, что они достигли цели алхимии, получив бессмертие, и теперь цель такова... он хочет ... Он хочет, чтобы это осталось. Он хочет остаться. Итер смотрит на него поверх костра, искры колышутся на ветру и танцуют в его глазах, на губах играет улыбка. Альбедо был воспитан на идее, что перемены, прогресс, трансформация - величайшая мечта, но он обещает бороться, чтобы это продлилось.