Прозрение

      Он находит его за ранним завтраком. Слишком ранним — настолько, что Чонгук может вероломно украсть внимание Юнги у младшеклассников и остаться незамеченным. Кто рано встаёт, как говорится…       Вдвоём они располагаются в беседке. Приятный запах весенней травы, утренняя свежесть, пение птиц. Садясь напротив друг друга на скамейке, они вытягивают ноги, чудом избегая касания. Лишь ткань свободных штанов Чонгука слегка задевает плотные шорты Юнги. Но это невесомо и вообще не считается.       Юнги откидывается назад, опираясь спиной на один из столбов, и прикрывает глаза. Чонгук читает книгу вслух медленно, негромко, так, что создаётся необходимость вслушиваться в его вкрадчивую речь. Юнги, впрочем, нравится. Ему давно никто не читал. Мать, даже если бы могла, явно предпочла этому бессмысленному занятию крепкий сон — и её, перманентно уставшую, не за что винить.       Голос Чонгука безумно приятный. Он почти не запинается, словно готовился к этому выступлению, и Юнги может с уверенностью сказать, что его «Шоколад» — молочный, тягуче-сладкий, с добавлением солёной карамели и цельного фундука в начинку.       Чонгук откладывает книгу, бережно делая закладку. Юнги не открывает глаз, но чувствует, как его повёрнутое к практически проснувшемуся солнцу лицо внимательно изучают. Он приподнимает уголки губ.       — Ты хочешь что-то спросить? — едва шевеля губами, чуть лениво. — Иначе я не вижу объективных причин лишать меня столь чудесной озвучки прекрасной книги.       — Почему ты здесь? — Чонгук наклоняет голову в бок. — Один, без друзей. Ты же такой интересный! Такой…необычный, что ли. Неужели нет возможности жить где-то ещё?       — Так мечтаешь от меня избавиться, да? — Юнги хмыкает.       — Нет. Хочу понять.       — Ну, знаешь, выбора особо нет. Мама откладывает на мою учёбу, я ей помогаю, как могу. После восемнадцати тоже начну работать и через пару лет может и поступлю куда. Я бы хотел изучать литературу. Ну, это в идеале. Если меня не затянет примитивная работа и простые, понятные деньги.       — Мне сложно представить такой расклад, — Гук задумывается, — привык, что деньги — это что-то, что существует априори и не нуждается в моём участии. Не подумай, я не собираюсь садиться родителям на шею до скончания веков.       — Я так не думал, Чонгук. Ты не похож на такого человека, — открывает глаза и смотрит прямо в те, что напротив.       — Это радует. Но всё равно я знаю, что мама с папой меня поддержат и не кинут ни с чем.       — Меня мать тоже не кинет. Она делает свой максимум, и я ей благодарен за каждую вону.       — А как так получилось вообще? — Чонгук возвращается к изначальному вопросу, который его тяготит. — Она бы могла работать здесь, а ты был бы с папой или у дедуш…       — У меня нет другой семьи, кроме неё, — Юнги обрывает его фразу в самом начале. — Надеялся замять эту тему, но ты неугомонный! — без злобы. — Моя мать потеряла своих родителей, когда забеременела мной в шестнадцать. У них с папой была большая любовь, и они думали, что она преодолеет всё. Мама ушла из своей семьи, он — из своей. И в итоге его зарезали из-за карточных долгов, когда мне было два.       — Чёрт, прости, я не хотел, — Чонгук подаётся вперёд, желая успокаивающе тронуть плечо, но в последний момент останавливает свою руку, совсем не уверенный, что может позволить себе такой жест.       — У меня это не болит, не переживай. Воспринимаю, как чужую историю. Маму жаль — она работала тогда на износ. Благо, несколько лет назад нашла этот пансион. Лучше условий и быть не может: не нужно переживать за оплату аренды и думать, что бы сегодня съесть на ужин. Богатые готовы платить. Спасибо вам, — шутливо произносит, и Чонгук в такой же манере кланяется одной лишь головой, мол, да обращайтесь.       — А друзья? Не грустишь, что их…мало?       — Их нет, Чонгук, можешь не подбирать слова, хотя мило, что ты заботишься об этом. В целом, меня наполняют чужие связи, которые создаются здесь, в пансионе. Нравится смотреть, как ребята веселятся, как втайне друг от друга целуются позади хозяйственного здания или ночью в дальней беседке…       — Чего? — Гук округляет глаза. — О чём ты?       — Здесь все такие смешные. Думают, никто не знает. Есть ведь пара открытых парочек, таких, как твои друзья, Хосок с Чимином. А остальные ныкаются по углам. В общем-то, в мужском пансионе происходит именно то, чего боятся почти все родители. И этого не избежать. Юность.       — Ты серьёзно? — Чонгук пребывает в полнейшем шоке, а потом осознает. — Расскажи мне всё!       Юнги посмеивается, но решает, что имеет право поделиться с ним секретами, которые знает. В целом, его вины в том, что кто-то недостаточно скрывается, нет, правда? Чонгук слушает его, открыв рот. У Юнги потрясающая память и весьма интересная подача мыслей: когда он говорит, максимально завлекает каждой фразой.       Они смеются, с радостью вскрывая секреты всех обитателей пансиона. Чонгук узнаёт и про перипетии внутри коллектива — и это заставляет его взглянуть на всё иначе.       — Пора на обед, — Юнги бросает взгляд на свои простые часы. — Я безумно голодный.       — Снова отдашь себя на растерзание младшеклассников, — не осуждающе, но с лёгкой ноткой задетого собственничества.       — Заберёшь, ничего страшного, — Юнги ловит оттенки в его речи, и это теплотой растекается в груди.

***

      Вечер они проводят за долгой и вдумчивой прогулкой. Чонгук показывает ему фотографии друзей, они обсуждают Японию, дружбу и привязанность. Юнги мало об этом знает, но силу рассуждений у него отнять невозможно.       Они сталкиваются, две противоположности, но приходят к тому, что общего куда больше, чем различий. Чонгук окружен людьми, но не чувствует себя важным или приоритетным для кого -либо. У Юнги из приятелей — двенадцатилетки, воспринимающие его больше в качестве няни, а важен же он только сам себе.       Чонгук смотрит на него по-особому. Наверное, быть для человека единственными ушами, единственным, кому интересно — это цепляет. Чонгуку хочется спрятать эти мятные волосы от всех вокруг. В то же время желание познакомить каждого с этим глубоким (как это позволяет юный возраст) человеком растёт в жуткой, неизмеримой прогрессии. И это взрывает всё внутри.       Смех Юнги, когда он приоткрывает дёсны, звучит, как волшебная мелодия. Глаза сужаются, щурятся, плечи приподнимаются — он кажется таким настоящим в эти моменты. Чонгук замечает, как сжимается его собственное сердце от этой невероятной улыбки, и это немного пугает.       Они останавливаются у раскидистого дерева, изучая выцарапанные и вырезанные на многолетней коре надписи. Чонгук трогает их руками, чувствуя приятную ребристость под своей мягкой кожей. Юнги изучает сухую древесину тоже — и в момент их пальцы соприкасаются, забирая из атмосферы весь кислород.       Юнги не заканчивает фразу, сглатывая её остаток вместе с терпкой слюной. Его сердце даёт мощный кульбит, а взгляд останавливается на соединенной коже, которую никто не спешит лишать чужого тепла.       Пахнет надвигающимся дождём, но Чонгуку кажется, что всё вокруг пропитано насквозь ароматическим маслом, который Юнги добавляет в свой шампунь — пачули пробирается по венам вместе с кровью и насыщает собой каждую клеточку. Они дышат рвано, быстро, а ещё заражают друг друга мурашками. Чонгук громко сглатывает, крепко переплетая их немного испуганные взгляды. Он видит в глазах Юнги только себя. Кажется, в глубине этих чёрных зрачков он куда красивее, чем есть на самом деле. Или это перспектива Юнги так работает?       Юнги прижимается мягкой щекой к стволу дерева, словно ложится на взбитую подушку. Ребристая кора слегка царапает его, но это ничего — куда более мучительны для него теплые кончики пальцев на его собственных. Чонгук следует его примеру, тоже вжимается щекой в неровную поверхность и дышит, дышит, дышит. Они смотрят друг на друга, соединенные душами и подушечками пальцев, и одновременно начинают улыбаться.       Дождь тихо ударяет по неокрепшим листьям. Он быстро набирает обороты, усиливаясь так быстро, как и бьются их сердца.       — Надо бежать в здание, — решается произнести Юнги. Рушить молчание оказывается тяжело.       — Давай ещё так постоим, — почти просит Гук, и Юнги его понимает.       Тёплая сырость окутывает. Ещё пару дней назад Чонгук с болью смотрел на дождь из окна машины, а сейчас он с трудом может его разглядеть, сконцентрированный на чужом открытом лице и мятной макушке.       Но они действительно бегут обратно в пансион. Юнги быстрее, но Чонгук и не торопится. Влага пропитывает его насквозь, заставляет белую водолазку приятно окутать собой тело. Юнги оглядывается на него резко, так, что с мятных волос во все стороны летят крупные капли. Чонгук был бы не против, чтобы они задели его лицо.

***

      После вкусного обеда они, всё ещё слегка мокрые, заседают в библиотеке на больших мягких креслах. И разговоры идут обо всём, кроме того, что произошло у большого дерева. От чего-то кажется, что этот момент нужно переживать, не давая ему пока слишком резко всплывать в сознании.       Чонгук смотрит на него слегка под другим углом, и дело не в том, что они сидят в максимально замысловатых позах: с ногами на спинке, головами вниз. Чонгук ловит каждое его движение и подставляет под пытливый взгляд свои. Неловкости нет. Хочется сказать: смотри, сколько хочешь. Сколько хотим.       Голос Юнги пару раз слегка дрожит, но это не от зябкости из-за влажной одежды. Хотя может и от этого — Юнги, если честно, не хочет строить в своей голове иллюзорных надежд. Наверное, того, что они рядом, уже достаточно? Сближаться сильнее кажется опасным — можно потерять даже эту хрупкую связь.

***

      На следующее утро Чонгук застаёт его, неожиданно для них обоих, в душевых на этаже. Снова рано. Очевидно, они вдвоём в последнее время не нуждаются во сне и стремятся скорее начать день.       Юнги на четвереньках копается где-то глубоко под раковинами для умывания, а Чонгук, в одних лишь шортах, заходит внутрь, напевая какую-то дурацкую прилипчивую песню.       — Что ты делаешь? — Гук замирает, замечая мятную макушку.       Юнги выбирается из-под раковины с зажатой в руке чёрной от грязи тряпкой. Он упирается коленями в кафель на полу, не вставая, и Чонгук заметно сглатывает.       — И тебе доброе утро, — свободной рукой зачёсывает взмокшие волосы назад. — Да мама захотела генеральную уборку устроить, пока особо никого нет, пока не мешаются. Я ей сказал отдыхать. Сам разберусь. Думал, закончу до твоего пробуждения, чтобы мы спокойно…проводили время.       — Я помогу тебе, — Чонгук решительно идёт к хозяйственному шкафчику, находя чистые тряпки.       — Ты не обязан, Чонгук! — Юнги встаёт в полный рост. Его колени слегка грязные.       — Но так ведь мы быстрее сможем…проводить время, правда? Я помогу тебе, приму душ, а потом ничто уже не отвлечёт. Я не диснеевская принцесса, знаешь ли.       Юнги ещё какое-то время искренне пытается протестовать, но Гук явно не из тех, кто отступает после принятия волевого решения. Он мочит тряпку в подготовленном Юнги растворе и резво принимается за дело.       Мин улыбается, наблюдая, с каким серьёзным лицом работает Чонгук, а потом, сбрасывая наваждение со своего разума, присоединяется. Ему жутко приятно и жутко неловко, но чёрт с ним.

***

      Вечером Юнги, тайком взяв заветный ключ со связки мамы, проводит их на крышу. Они лежат на принесённом из комнаты Чонгука пледе, смотря наверх и изучая звёздное небо. Оба не сильны в созвездиях, но отлично дополняют друг друга обрывочными знаниями.       Чонгуку тепло, хоть прохладный ветер и трепещет его растрепанные волосы. То, что рядом Юнги, греет его до невозможности. Их разговоры текут без остановки, без перерыва, накладываясь мыслью на мысль.       — Ты правда думаешь, что не важен своим друзьям? — Юнги практически искренне возмущается. — Мне кажется, они тебя любят!       — Не так, как мне хотелось бы, — признаётся Гук, — постоянно думаю, что им со мной тяжело. Что я один.       — В одиночестве нет ничего плохого. Говорю, как экспертный эксперт, — грусть в голосе Юнги заставляет Чонгука съёжиться. — Но я могу тебя понять, правда.       — На самом деле, мой страх не совсем лишён оснований. Знаешь, я никому не признавался, но…— Гук сглатывает, собираясь с силами. — В общем-то, когда мне было двенадцать, на летних каникулах меня похитили. Из-за дел отца. Я сидел один в той комнате, кажется, вечность. Никто не приходил, никто из похитителей не проверял, жив ли я. В комнате было одно покрывало, ведро, бутылка с водой и плошка риса. А через какое-то время перестал гореть свет, — Чонгук закрывает глаза, вспоминая свои ощущения в тот момент. — И я просто сходил с ума от того, что один и непонятно где. Оказалось, моё заточение длилось чуть больше суток, но этот день показался мне вечностью.       Юнги наощупь находит его ладонь, нерешительно переплетая их пальцы. Чонгук цепляется за этот жест, погружается в него, наслаждаясь чужой прохладной кожей, лечась этим касанием, напитываясь им до самой глубины.       — Мы работали с психологом, но страх одиночества…он остался.       — Ты не один, Чонгук. Никогда не будешь.       Гук распахивает глаза и тут же натыкается в темноте на самые яркие в мире звезды. Юнги повернулся, опираясь на локоть, и завис над его лицом. Сияние его взгляда, его физически ощутимая поддержка, их переплетенные пальцы — всё это заставляет Чонгука задыхаться от правильности и желания.       И Юнги медленно наклоняется, окончательно лишая возможности дышать. От него пахнет не только пачули, но ягодными конфетами, которые они захватили перед подъемом сюда. И губы Юнги оказываются на поверку даже слаще. Вкуснее.       Он целует его несмело, медленно, трепетно. Чонгук рассыпается в ощущениях, чуть ли не сгорая прямо под этим звёздным небом. Мятные волосы спадают вниз, задевают горячую кожу его лица, заставляют почувствовать, что происходящее — реальность. Чонгук крепче сжимает его ладонь в своей, не зная, как ещё явственнее показать силу, что дарит ему этот нежный и нужный поцелуй.       Отстраняться не хочется. Чонгук смелеет, проникая в горячий рот своим языком, и Юнги мычит ему в губы, позволяя.       Луна сегодня по-особенному красива. Она обещает, что никому не расскажет.