Десять месяцев

Поистине лучшее, о чём можно мечтать в середине июля — когда учёба только-только закончилась и теперь впереди долгожданные каникулы — это, набрав полную грудь горного воздуха, гордо шагнуть вон из поезда, придерживая сползающую с плеча лямку рюкзака. О школе можно забыть на пару месяцев, наконец-то позволить себе расслабиться и не думать о бесконечных тестах, проверках и тоннах домашнего задания. — Вот я и дома, — на выдохе прошептал Се Лянь. Тайцаншань, словно приветствуя своего давнего обитателя, зашелестела кленовыми рощами. Пускай Се Лянь провёл в горной деревне всё детство и, даже уехав в столицу на учёбу, ни разу не упускал возможности проведать родителей, каждый раз сердце приятно сжималось, стоило ступить на перрон и сделать первые шаги. Зелёные кроны клёнов, молодые дубки и ягодные кусты по обе стороны от горной дорожки — всё порядком подросло с прошлого его визита, хотя прошёл всего только год. Се Лянь, мягко улыбаясь, кивком головы здоровался с любимыми местами детства: то самое дерево с глубоким дуплом, где они с Ци Жуном когда-то прятали самые сокровенные безделушки; большой плоский камень, поросший мхом и грибами, на котором он частенько отдыхал беззаботными осенними днями, читая книгу или упражняясь в игре на флейте; родник с кристально чистыми водами, такими, что видно каждый камешек, каждого пескаря, куда он сбегал с мальчишками искупаться тайком от родителей... «Матушка всегда бранила нас с Жуном, когда мы возвращались простуженными», — вспомнил Се Лянь и тихо усмехнулся. Всё-таки ребёнком он был тем ещё проказником, чем доставлял родителям немало забот. Его родная деревня раскинулась в долине меж гор, и солнце, поднимаясь над острыми вершинами, золотисто-рыжим диском скользило по небосводу. В столице оно не такое — как будто серое, бледное, безжизненное. Погрузившись в приятные воспоминания, Се Лянь вздрогнул, когда из-за кустов на него с воодушевленным вскриком набросились, заключая в объятия. — Лянь-Лянь, ты наконец вернулся! — Цинсюань! — радостно воскликнул он и, обхватив друга за плечи и отлепив от себя, осмотрел его с ног до головы и поспешил смахнуть с него все палочки и листики, оставшиеся от его импровизированного укрытия. — Ты совсем нас оставил со своей школой! — горестно вздохнул юноша, оправляя помятую от долгого сидения в кустах одежду. Но, несмотря на обиженный тон, на губах его играла улыбка, а светлые глаза так и блестели желанием пообщаться. Всё-таки они давно не виделись и оба ужасно соскучились. — Всё учёба да учёба, а друзей старых не навещаешь. И чего тебе здесь школа не нравилась... Мы скоро позабудем, как ты выглядишь, да и... Ой, ты это что, ещё волосы отрастил? Чем только в своей столице питаешься! Вот между прочим, я тоже... Ши Цинсюань всегда, сколько они дружили, был разговорчивым. Порой мог болтать часами напролёт, совершенно хаотично перескакивая с темы на тему и даже не задумываясь о том, о чём говорит. Но Се Лянь не был против — наоборот, наслаждался беседой, пусть и вставлял от силы пару фраз. Слушать друга было приятнее, чем говорить самому — к тому же, о чём? О бесконечных часах зубрёжки и изучении теории? О давлении со стороны учителей? Избавьте. Об этом можно сказать едва ли пару предложений, да всё будет крутиться вокруг скуки, стресса и жуткого недосыпа. К слову, стоило ему подумать о сне, как с губ невольно сорвался зевок. От внимательных глаз Цинсюаня это не ушло. — Да у тебя мешки под глазами, хоть картошку собирай! — воскликнул он. — Тётушка Минь тебя заживо съест! — Не говори ей, — покачал головой Се Лянь и вздохнул. Хотя и сам прекрасно понимал, что скрывай, не скрывай, а от неё ничего не спрячешь. Поднимаясь по горной тропинке, они успели обсудить все последние события поселения. У кого-то развелась уйма цыплят, кто-то выловил вместе с рыбой огромного змея, кто-то снёс свой старый дом и отстроил всё по новой моде. Одним словом, теперь Се Лянь был в курсе всех новостей и если наткнётся ненароком на болтливых соседок, то будет в состоянии поддержать разговор. Дом встретил его привычной атмосферой. Шумела водяная мельница, пели лягушки, кричал охрипший петух на заборе. Из дворика выскочили две кошки, радостно мурлыкая и лапками хватаясь за ноги юношей. Се Лянь наклонился и погладил их по очереди, не обделяя ни одну вниманием. Вышел навстречу и старый пёс, при виде хозяина завилявший хвостом. Ткнулся мокрым носом в протянутую ладонь, засопел и вразвалочку отправился в тень под раскидистой сиренью. В этом году весна выдалась особенно холодной, и период цветения выпал как раз к приезду Се Ляня. Нежные кисточки розоватым облаком укрыли куст, а в воздухе витал запах поздней весны. Внезапно раздался звон, а за ним — отборная ругань. Войдя во внутренний двор, юноша со вздохом взглянул на двоюродного брата. Тот, усевшись в до невозможного смешной лягушачьей позе, собирал с тропинки осколки глиняного кувшина, при этом не переставая бранить на чём свет стоит крутящихся вокруг него кошек: — Да я хвосты вам оторву! Что б вас, крысы-переростки! Пущу на бульон, погань! Шкуры спущу и сделаю себе воротник! Мерзкие твари, вечно вы... Братик! Ци Жун моментально переменился в лице. Выкинул собранные черепки, тщательно отряхнул руки и бросился к старшему братцу, заключая в объятия и бодая его в грудь. — Братик, ты дома! Жун-эр скучал! Очень-очень! — он на мгновение поднял голову, лишь чтобы заглянуть в лицо Се Ляню искрящимися восторгом и любовью изумрудными глазами. — И я скучал, — честно ответил Се Лянь, запуская пальцы в запутанные локоны парнишки и пытаясь пригладить — своеобразная привычка с детства. Ци Жун здорово подрос за те десять месяцев, что они не виделись, и теперь макушкой доставал ему до плеч. Ещё бы: на свежем воздухе все вытягиваются, как бамбук! Вскоре из-за лунных ворот показалась и госпожа Минь с вязаным платком и спицами в руках. Она вышла на звук бьющейся посуды, даже не успев отложить занятие, и сейчас на мгновение замерла, заметив сына. — Лянь-эр, с возвращением, — и в голосе её было столько любви и нежности, что невольно на глаза навернулись слёзы. Се Лянь всегда, с самого детства, был невероятно чувствительным ребёнком. Он неторопливо приблизился, пытаясь унять ураган чувств в груди, и прижался к женщине, утыкаясь носом в макушку и вдыхая до боли знакомый аромат лечебных трав и горного воздуха. Он дома. И больше ничего не нужно. Пускай прошёл всего лишь год, — а Се Лянь с гордо поднятой головой заверял, что не будет грустить в одиночестве, — но как же всё-таки приятно оказаться там, где дом. Там, куда рвётся сердце, где поёт душа и где от лёгкого дуновения ветерка приятно щекочет в животе. Единственное, чего он боялся и что неизбежно его ждало — последний год обучения, а после... Что ж, вместе с ним в прошлом останутся и каникулы, и свободное время, и те незаменимые моменты, когда можно, отпустив все городские тяготы и школьную суету, сорваться с первыми лучами солнца на вокзал, забросив в рюкзак только самое необходимое, и под протяжный вой гудка тепловоза отправиться домой. — А ведь твой сердечный друг уже давно ожидает тебя в беседке, — с улыбкой сказала матушка, игриво подмигнув и пожав плечами. — С-Саньлан?! — он вздрогнул и поспешил отвернуться, лишь бы скрыть лёгкий румянец, окрасивший щёки. Когда она так называла его товарища (и немного возлюбленного, о чём матушке рассказал сам Хуа Чэн), Се Лянь не мог сдержать глупой улыбки и предательски краснеющих щёк и ушей. Вот что-что, а засмущать его было слишком уж просто. — Хун-эр зашёл совсем недавно, — пояснила госпожа Минь, грациозно петляя меж кустов сирени и пышно цветущих пионов. — Как чувствовал, что ты скоро будешь. Она обернулась через плечо, прикрыв губы шёлковым рукавом, и хихикнула двумя лёгкими вздохами. Когда дело доходило до любовных похождений, она как по мановению волшебной палочки обращалась в девицу, которой не терпится узнать все детали. Они ещё немного пообщались на отвлечённые темы, а после матушка оставила молодых людей наедине, стоило им подойти к беседке над лотосовым прудом. Солнце, пробиваясь сквозь кроны столетних клёнов, отбрасывало на воду причудливые блики, и там-тут мелькали огненными всполохами карпы. Хуа Чэн сидел спиной к пруду, склонившись над столиком и что-то старательно выводя на пергаменте. Красная рубашка слегка колыхалась от ветра; иссиня-черные волосы рассыпались по плечу, небрежно забранные в высокий хвост. Хуа Чэн почувствовал на себе взгляд и поднял голову. Забыв о приличиях, Се Лянь в то же мгновение сорвался на бег, буквально налетая на юношу и едва не роняя его. Мысли хаотично крутились в голове, и надо бы сказать хоть что-то — хотя бы банальное «привет». Но всё, на что он был способен сейчас, — крепко обнять, прижавшись к чужой груди, взглянуть в нежные карие глаза и спрятаться от смущения в изгиб плеча, загнанно дыша. — Этот Саньлан упорно учился и работал весь год, — не зная, с чего начать, пробубнил Хуа Чэн. Только сейчас Се Лянь позволил себе поднять голову, лишь чтобы встретиться с влюбленным взглядом и заметить подёрнутые лёгким румянцем скулы. — Подожди немного, гэгэ. Я накоплю достаточно, чтобы с тобой перебраться в столицу и поступить в универ. — Я обязательно дождусь тебя, — он улыбнулся ещё шире, протянул руки, осторожно коснувшись щеки Саньлана, и привстал, дотягиваясь до его губ своими. Пускай они общались только вчера, проведя у телефона час? Быть может, два или три. Но это не одно и то же. Встретиться в реальности, почувствовать тепло любимого человека кончиками пальцев, услышать бешеный стук его сердца и сбившееся дыхание... Хуа Чэн бы всё отдал, лишь бы не было между ними тех километров, тех десяти месяцев, с сентября по июль. Но сейчас он мог лишь вновь и вновь набирать выученный номер и каждый день ждать летних каникул, чтобы встретиться с тем, кого любит. С тем единственным, кто полюбил его в ответ так же искренне. — Как проходит твоё обучение? — шёпотом спросил Се Лянь, лёжа головой на его коленях и накручивая на палец чёрную прядь. — Ты успел прочитать те книги, которые я привёз в прошлый раз? — От корки до корки, — гордо ответил Саньлан, ухмыльнувшись и довольно прищурив глаза. — И даже по три раза. — А как дела с каллиграфией? — Уже почти наполовину разборчиво, — с меньшим энтузиазмом пробубнил он и виновато опустил голову. Се Ляня всегда смешили его искренние эмоции, когда за одну минуту распущенность в его голосе сменялась смущением, хвастливый тон — стыдливо отведённым взглядом. — Без гэгэ совсем не интересно выводить эти каракули. Да и кому это нужно? — Хуа Чэн надул губу, сделавшись совсем похожим на обиженного ребёнка. Се Лянь устало вздохнул. Этот мальчишка не менялся... Он был способным, не поспоришь, — даже читать научился удивительно быстро. Но когда брался за написание ханьцзы, можно было смело закрывать глаза и брать на себя образ разочарованного учителя. Се Лянь не сердился на него. Он считал, что при должном упорстве и старании Хуа Чэн быстро освоит и каллиграфию. Надо лишь направлять его. Саньлан обещал накопить на институт — он содержит слово, Се Лянь в этом не сомневается. А значит, у него есть два месяца на то, чтобы научить его красиво — ну или хотя бы разборчиво, для первого раза — писать, и ещё последующий учебный год длиной в десять месяцев, чтобы Хуа Чэн самостоятельно закрепил знания. — Каникулы каникулами, но можно провести их с пользой, — Се Лянь хмыкнул, поднялся на ноги и поставил руки в бока. — Саньлан, тащи сюда бумагу!