Хочу и все!

Я думал, эти холодные и отстраненные пустые слова его обожгут. Огорчат, но не остро, и он потухнет, и он не полезет дальше. Но он снова схватил меня, схватил неловко, неудобно, схватил по-растяпкински глупо, и мы обвалились на кровать, которая хрустнула так, будто хотела развалиться совсем. Я оказался под ним. Он дрожал и сжимал. Потолок обещал поехать вниз, если я продолжу на него смотреть. Впившись ногтями, я заставил Семена поднять голову, но лишь затем, чтобы после впиться ему в губы, лишь бы все это дрожащее и отчаянное ушло. Он замычал, и он укусил меня. Так необычно для него, но теперь лишь ещё лучше. Я не позволял ему отстраниться или он и не пытался — все это немного спуталось. Рваный вдох. Ещё поцелуй. Ещё и ещё один, беспорядок и гадкая сырость, и жадное: — Ну давай же, давай, пока он пытается научиться держать ручку!.. И безжалостное, слабое и виноватое: — Я не могу. Потолок поехал вниз снова. Не может. А я не могу никак уговорить или заставить, не могу, не могу, не могу!.. Мне хотелось вонзить что-нибудь в кожу, только бы сосредоточить боль в одной точке и не кричать вслух. Комната становилась все меньше. Растяпкин придурок, и не может он не потому, что ему больно, а потому, что ему жаль. Боль уйдёт, а эта дрянь невыводима. И если все время, что я буду здесь, он не сдвинется с этой точки, я задохнусь. Мне нужно держаться, мне нужна хоть какая-то точка. А без неё, все здесь как отвесная стена… Или скала. Или… Я попытался вдохнуть. И рассмеялся. Семен вздрогнул, поднялся, и я скорее знал, чем видел, что он смотрит с ужасом, словно на что-то безумное. Почему мне было смешно. Почему все это вообще было. Я спрятал глаза под рукой, и тогда задрожал весь мир вообще. Почему это снова происходит?! Лишь когда настала тишина, я понял, что Растяпкин все ещё рядом. Что он лежит на мне. Что он сжимает меня, но уже не так, а как будто уснувший. Тяжело, липко и безвоздушно. — Рыжий… Он дёрнулся. Он сел. Глаза у него, наконец, были сухие и сонные, но красные все равно. Он долго смотрел на меня, потом — по сторонам. Потом лёг снова. — Фёдор принёс карту, Слава. — Он видел?.. — как бы ни кривились губы в этот момент, все же, я был прав. Я не могу жить яркими эмоциями так долго, и безразличие приходит вслед за истерикой. Лишь бы выйти из этого круга. Семен подтвердил весьма невнятно. — Мерзость. Сейчас все равно, но ведь зверюга никогда не забудет. Когда мы будем врагами, станет вспоминать каждый раз! Каждый. Ебаный. Раз! — Нет, — Семен вдруг зазвучал твёрдо, даже строго. — Ты делал много мерзких вещей, Слава. Очень много. Но не в этот раз. Ну конечно. Когда для тебя нытье в порядке вещей, ты так думаешь. Тебя никогда и никто не считал сильным, и никого и никогда не раздражало то, как много ты можешь. Никого не удивит снова увидеть тебя таким. Казалось, он видел эти мысли в моем взгляде. Но почему-то он не ответил на них даже звуком. — Уже ужин, нужно пойти и поесть, Слава. — Не хочется. — Я знаю. Все равно надо. — И давно ты так рассуждаешь? — Несколько погонь подряд за тобой и за Златом на голодный желудок. Я безразлично усмехнулся. Как будто мы с дядей были пиздец сытые… — Если меня снова накроет, пристрели сразу, чтоб не мучился.

***

Но мой мозг работает, конечно, не так. Оказавшись в столовой, я и сам охуел от того, насколько быстро смог растянуть по губам улыбку. Это была даже не воля, это был рефлекс. Чем хуже, тем наглее и веселее. Правда, главное не думать о том, насколько же тогда все было хуево в суде на самом деле. Из агентов я нашёл тут только среднее звено и отщепенку из младшего — Евгению. Её набор, видно, так и не донабрали, а рыжий будет удивляться, что она так хороша. Ну конечно, если каждый высший тебе лично в рот дае… Кладёт. Блять. — Слушай, р… — я осекся, сделал вид, что осознаю ошибку, и продолжил: — тринадцатый, а она как, теперь четырнадцатая, да? — как если бы мне это было неизвестно. — Ну… Да, Слава, — голос рыжего звучал вяло. Странно-странно, неужели я ошибался и Женя не его любимая боевая подруга? Он ведь о ней и полслова не сказал, пока мы бегали туда-сюда. — А знаешь ли ты, тринадцатый, что тринадцать — несчастливое число у нас, а четыре — у японцев? — Но ведь четыре, а не четырнадцать… — Ну, я сомневаюсь, встретим ли мы когда младшего агента номер четыре, — признался я. — А несчастливым надо держаться поближе. Почему вы ведёте себя так, как будто вы не друзья? Боишься, что я её испорчу? — Боюсь, она сама не хочет с нами сидеть, — тихо ответил рыжий. Соображает он всё-таки туго. А как сказать ему только глазами, что если Евгения XIV училась одна, то это значит, она до тошноты хорошо знает высших?! Тем более, в отличие от нас, она осознавала, что они учителя — ей было уже двенадцать, когда она сюда попала. — Но послушай, ты — первый перед кем во всей Академии я виноват, а она — сразу следом. Если ты не хочешь её позвать, я сам подойду. — Подожди, Слава, — рыжий поймал меня за запястье. — Не надо. Завтра, я завтра поговорю с ней. Хорошо? — Ну, ты, в своём роде, курируешь мой испытательный срок, так что ладно, но в чем дело? — Я расскажу, но не теперь. Я недовольно цокнул языком. — Слушай, тринадцатый, то, что меня нужно отучать от дурных привычек не значит, что инициативность — одна из них. Он слабо улыбнулся и покачал головой. И встал. — Давай выйдем. — Давай, — хоть как-то хоть что-то, что было возможно, я в себя уже впихнул, больше бы не влезло. — Но окна все закрыты. Кажется, он хотел сказать, что это не смешно, но не сказал. В одном из коридоров рыжий вдруг повернул в стену, где тут же обнаружилась дверь. И мы оказались на воздухе. На воздухе. Прохлада. Летние сумерки. Как будто всему телу стало легче, хотя бы ненадолго. Хорошо. Правда, хорошо. Если бы только не забор, открыто намекающий, что так отсюда не сбежать. — Истребитель сказал, я могу водить тебя сюда, потому что сидеть только в здании очень вредно. В Академии немного света с тех пор, как мы переехали, я имею в виду, естественного света… Да. Как будто вдолбили в землю. А дядя? Дядя снова отлучен от улицы и от воздуха. И чем дольше я здесь, тем дольше и он там. И поэтому больше никаких истерик быть не может. Как бы дядю ни воротило от Академии, принцип без эмоций во время работы ему, в своём роде, нравился. Хотя… Все ведь из-за него, разве нет?! Нет. Скорее из-за зала суда. Из-за идиотских обстоятельств. Из-за того, кто говорил и как говорил. Из-за того, что дядя хороший актёр, а у меня пиздец продолжался без остановок целую неделю. Дядя… Почему все-таки, тебя так ебало, что меня взяли в Академию, если на тот момент тебя точно раздражал сам факт моего существования?! За возбуждением я об этом не подумал. А теперь хуй спросишь. Хуй спросишь… — Слава… — М? Так что с четырнадцатой? — А как ты попал к Злату? Блять. Уверен, он даже не услышал мой вопрос. Его глаза, видно, устав лить воду решили её испарить и теперь казались такими затуманенными… Даже жутко. — Ну да, давай ещё эти сопли на кулак намотаем, а то мало ведь. — А почему сопли? Это грустная история? Он издевается надо мной. Ну хорошо. Я тоже так могу. — Ну что ты, умрёшь от смеха. Ну, жил один Придурок. Вообще-то, он был крысой помойной, и не выжил бы, но ему повезло, у него был сильный брат, который вытолкнул его в приличные люди, дал образование. Придурок был очень доволен, возомнил о себе хуй знает что, нашёл себе невъебенно красивую Тварь в жены. Ну, на самом деле, я о Твари ничего не помню, но по свидетельствам очевидцев, такой она и была. Потом из их союза появилось Маленькое Чудовище, и жили они счастливо, наверное, пока Тварь не изволила сдохнуть. От чего она там сдохла тоже неизвестно, но это разбило Придурку сердце, и он решил, что раз уж его брат виноват, что ему самому удалось выбиться в люди, а теперь придётся страдать, а тем более, раз уж у брата есть деньги, то надо подарить Чудовище ему, глядишь само там сдохнет, и не будет напоминать о лучших временах. Ну… И все. Кто слушал — молодец, а кто кривил рожу, тот останется без носа! — Прости… — шёпотом выдохнул рыжий. Как ни старался, все равно выглядел как ребёнок, твёрдо решивший рыдать. — Ты правда так мало помнишь? — Я не хочу ничего помнить, — я отвернулся, потому что закат выглядит лучше, чем лицо рыжего в этот момент. — Предчувствую, что там нет ничего хорошего. А ты профессионально тянешь время… — чтобы не говорить о четырнадцатой. Что же там такого может быть?.. Выпытаю, как бы ни вертелся. — Пойдём, я не хочу нарваться завтра прямо с утра.