Дай мне имя

      Женя была одной из самых привлекательных девушек на курсе. И по характеру мягко-доброжелательная, и внешне очень даже. Она перебралась из Северобайкальска, и во внешности проявлялись типичные (по крайней мере, для Антона) азиатские черты. Джинсы и худи с футболками на ней смотрелись непринуждённо-небрежно и одновременно так мило, как будто это была самая девчачья одежда из всей возможной; волосы тонкие и шелковистые, почти до поясницы, – в общем, наверное, каждый парень с их группы рано или поздно западал на Женю.       Антону повезло: его одногруппница в основном по-доброму отказывала парням на предложения потусить, а вот с Антоном они уже несколько раз выбирались куда-нибудь после занятий и в перерывах между парами в основном вместе перемещались в следующий пункт назначения, болтали, общались…       Шутки у Жени были беззубые, в основном даже не шутки, а такие забавные подмечания – и Антон подстроился. Ему и не сложно было: не было какой-то непреодолимой необходимости жестить, чернить, – про котиков тоже вполне себе приятно шутится. В их с Женей отношениях была атмосфера утренних бургерных: когда ещё пусто, спокойно, чисто, и оттого кажется особенно приятным молочный коктейль, и город за большим окном только начинает просыпаться, и от этого веет мягкой повседневной романтикой.       Вчера Антон впервые её поцеловал.       Ему не хотелось, но было нужно, потому что нужно было позвать Женю домой.       Они целовались на университетской аллейке, рядом с лавочкой, за которой сгребли в кучу опавшие листья. У Жени на губах был персиковый блеск и волосы выбивались из-под шапки, распадаясь по куртке тонкими шелковистыми прядями. Антон их гладил, пропуская между указательным и средним пальцем, как ленты, и, наверное, от этого должно было сносить крышу, а это было… Ну… На ощупь неплохо. Но не будоражило, не вызывало радости, не будило возбуждения – скорее, отмечалось в сознании, как некий факт. И Антон целовал Женю и испытывал смесь тоски и вины – за то, что Женя была с ним славной, а он не чувствовал того, что должен был бы. И вот, они так стояли, наверное, с долгих полминуты – и вокруг губ у обоих становилось влажно, и Антон касался Жениного тоненького, маленького языка своим языком… Игрался? Как это правильно называется? Без нахрапа, без пошлостей. Но, по ощущениям, всё равно делал что-то грязное. Потому что Жене, судя по всему, нравилось, а Антону – нет. Потому что Женя думала, что Антон всё это делает искренне, в меру возможностей позволяя взять верх желаниям, – а Антон делал это, потому что так было нужно.       Их губы, наконец, разомкнулись, и Антон хотел отстраниться, но Женя, прикрыв глаза, невесомо провела кончиком носа по его носу.       – Ты такой мягкий, – почти прошептала она, осторожно перебирая пальцами по куртке Антона где-то в области талии. – Даже хоть и немножко не бритый, – улыбнулась, открывая глаза, – всё равно мягкий, – и ещё раз на секундочку мягко коснулась губами его губ.       Антон осторожно провёл сгибом указательного пальца по её щеке, убирая от лица прядь волос – что, в общем-то, было бессмысленно, ведь из-за шапки она сразу же легла обратно. Дурацкий жест, но, вроде бы, Жене понравилось. Антон вздохнул, надеясь, что Женя не заметила, насколько тяжело:       – Не хочешь поехать ко мне?       Женя мягко улыбнулась и погладила щетину на его щеке:       – Сегодня не смогу, но приеду завтра, – и снова медленно-медленно, легко-легко поцеловала его губы. – Завтра. Хорошо?       – Ага, – кивнул Антон, заключая её в объятия.       Потому что целовать не хотелось.

***

      Они поднимались по лестнице, и подъезд был заполнен эхом их шагов и неловкости.       – А ты на каком этаже живёшь? – негромко спросила Женя сквозь ещё пока не потяжелевшее дыхание.       – На пятом, – ответил Антон.       Женя улыбнулась:       – Наверное, у тебя вид из окон очень приятный.       Неловкость у каждого из них была своя. Казалось даже, что они зашли в два разных подъезда. Вот Женя смущалась, потому что, ну… Потому что, по большому счёту, они оба знали, зачем идут к Антону, хотя прямым текстом это не обсуждали. Это смущение доставляло ей некоторый дискомфорт, но всё-таки, по большей части, было приятным и, скорее, волнующим. И был погожий ноябрьский день. И солнце заливало уже не обжигающим светом чистый подъезд с бело-зелёными стенами.       А вот Антон – Антон смущался, потому что, ну… Потому что, по большому счёту, они оба знали, зачем идут к Антону, хотя прямым текстом это не обсуждали. И залитый мягким ноябрьским солнцем чистый подъезд с бело-зелёными стенами казался ему словно выпавшим из привычного течения времени. Всё приятное будто поставили на паузу, пока они шли по ступенькам на пятый этаж, к его квартире, где, если сделать три шага по прихожей, попадаешь в комнату, а там сразу справа от входа – кровать, на которой они должны будут заняться сексом. И, чтобы справиться с гнетущим чувством, Антон старался отстраниться и подумать о чём-нибудь постороннем – но отстраниться не получалось, потому что рядом была Женя, и Женя негромко, чтобы не мешать соседям, болтала – не безостановочно, а пытаясь немного скрасть собственное волнение, и не отвечать ей не получалось, потому что хотелось, чтобы хотя бы один из них не провалился в зияющий вакуум неминуемости. И Антона продолжало удерживать в ясном понимании того, что вот-вот должно произойти.       Они сняли куртки и вошли в комнату.       «А может, всё-таки фильм посмотрим?» – с надеждой мелькнуло в мыслях. В конце концов, они ведь не договаривались на секс – формально Женя просто у него в гостях.       Из комнаты с компьютером раздался негромкий звук приминаемого дивана, как будто кто-то переменил положение. Женя обернулась на закрытую дверь:       – А что, – спросила она, немного растерявшись, – у тебя кто-то ещё дома?       – А-а, нет, – Антон ответил спешно, надеясь, что на лице не совсем явно отразилась паника. – Это у меня там это… ну, собака, – на последних словах настигло ещё и привычное уже чувство стыда перед новым сожителем.       Женя умилённо приподняла брови:       – Ой, у тебя собака? Ты не говорил. А можно с ней познакомиться?       – Э-э, нет, – ещё больше запаниковал Антон. – Она у меня боится незнакомцев и начинает агрессивничать.       Видимо, желая подтвердить его слова, постоялец пару раз гавкнул, стараясь звучать не слишком дружелюбно. И это и смутило, и заставило ещё больше тревожиться – потому что этот мужчина и был причиной, по которой Женя сейчас стояла у Антона в спальне. Потому что Антон и раньше начинал отношения с девушками, но в основном не доходил даже до поцелуев, начиная после первого сближения и флирта топтаться на месте и постепенно сводить развитие на нет. Потому что просто знал, что «это» от него никуда не уйдёт. Потому что некуда было торопиться. А теперь – после сцены в ванной, когда, касаясь другого мужчины, он испытал нечто, слишком похожее на возбуждение, – теперь нужно было спешить. Чтобы показать ему. Чтобы доказать себе. Чтобы решить эту проблему раз и навсегда.       А потому, когда Женя легко уступила, протянув понимающее «а-а», Антон притянул её в объятия и поцеловал. Не нежно. Не страстно. Он целовал её торопливо, но не из желания скорее миновать прелюдию. Он торопился, потому что боялся снова передумать, и механичность поцелуя несколько смягчали только Женины лёгкие прикосновения: к рукам – к плечам, – поглаживания по тыльной стороне шеи. Такие же, как и всегда, просто теперь – в более интимных местах. Чуть более интимных, едва-едва – но Антону приходилось с ними ощутимо мириться. Потому что хотелось взять Женю за руку и остановить то, что должно было быть приятно, но ощущалось тяжёлым – слишком тяжёлым, чтобы выносить, хотя что, в сущности происходило? Наверное, это ещё даже ласками можно было назвать с натяжкой. Так, невинные касания. Женя не рвалась сокращать дистанцию, она всегда ждала первого шага от Антона. Вот и сейчас она не пыталась сама проявить инициативу: запустить хотя бы пальцы под одежду или прикоснуться к бёдрам, не тащила руки Антона, устраивая экскурсию по собственному телу. Женя была для Антона идеально подходящим вариантом – и всё-таки её было слишком много, иногда – до лёгкой паники.       Антон всё-таки поймал и легко сжал Женину руку, останавливая её поглаживания, прерывая поцелуй и превращая его в объятия. Сначала – лоб ко лбу, потом – глядя друг другу за плечо.       – Всё в порядке? – спросила Женя.       – Да, да…       Просто слишком много. Сейчас Антон немного отдышится, придёт в себя – и потом можно будет продолжить. Надо только ещё немного просто постоять.       Просто с непривычки.       Он направил расфокусированный взгляд куда-то между между креслом и стеной, стараясь не цепляться за попадавшее в поле зрения изножье кровати. Мыслями теряясь где-то в повседневных делах, где семинары по высшей математике переплетались с тремя сосисками, ещё оставшимися в дверце холодильника. Пытаясь отстраниться и от этой близости, и от самой Жени.       – Точно всё хорошо, Антон? – снова позвала Женя, и Антон понял, что, видимо, непонятные объятия затянулись.       И ещё почувствовал, что не в состоянии вернуться к тому, с чего начинали. Где-то пульсировала мысль, что надо просто, как перед нырянием на глубину, набрать в лёгкие побольше воздуха и прыгнуть, но у Антона не было сил этого сделать. Он как будто попытался, сделал пробный прыжок, потом вылез на берег – и понял, что обратно уже не полезет.       – Жень… – он отстранился, скользнул вниз по рукам и погладил большими пальцами её кисти, пытаясь то ли немного оттянуть болезненный момент, то ли собраться с духом. – Можно попросить тебя… уехать домой, пожалуйста?       В первую долю секунды Женя собиралась что-то сказать, а потом, видимо, ей овладело осознание, и она так и замерла с приоткрытым ртом, растерянно глядя на Антона. И Антон замер, перестав её даже гладить, потому что, ну, в общем, это был пиздец.       – Хоро…-шо, я уеду… – неуверенно произнесла Женя и, ещё пару мгновений посмотрев Антону в глаза и, не получив в ответ чего-нибудь вроде «нет-нет, погоди, я не это имел в виду», осознала окончательно.       Не ситуацию Антона, не то, что было у него на душе, но вот то, что происходило в комнате – осознала. И то, что только что, кажется, произошло между ними двоими – тоже.       Она отняла свои руки от рук Антона и, опустив взгляд, постояв так ещё немного – теперь уже только напротив, но больше не рядом – кивнула и, обходя Антона, случайно задев его рукой выше локтя, вышла в коридор. Антон подавил тяжёлый вздох.       – Давай я тебя провожу до остановки? – внешне он звучал негромко, внутри – робко. Потому что ну зачем, для чего это всё было? Не сегодня, не сегодня и вчера, а начиная с того момента, когда он впервые предложил её проводить.       – Да нет, ты чего, – Женя старалась говорить мягко и по-доброму, как и всегда, но выходило всё-таки больше грустно, – найду: я же запомнила.       И её ответ ещё сильнее резанул Антона и заставил мысленно снова задать себе тот же вопрос.       Зачем?

***

      Когда постоялец неуверенно выглянул из своего убежища, цвет, в который солнце окрашивало комнату, сгустился с золотистого до чайно-оранжевого.       Антон, наверное, выглядел недостаточно угрожающим, а может, слишком жалким – в общем, незнакомец как-то сам с собой решил, что будет хорошей идеей просто подсесть к нему на кровать, облокотившись на спинку и с наслаждением вытянув ноги. И это было самое не раздражающее, что он мог сделать в этой ситуации (кроме, пожалуй вариантов остаться в кабинете или заняться своими делами), потому что играть в собаку не то что не было желания – даже думать об этом не было сил.       И всё равно тишина стала неловко-слышимой, подсвечивая любые шорохи, делая неприлично громкими глотания слюны. Хотелось или исчезнуть, хотя бы метафорически, – но как исчезнешь, когда человек специально сидит рядом с тобой, – либо уже прервать эту неловкость, сказать что-нибудь повседневное вроде «ну ладно, ужинать пора, что ли», – но на это нужна была воля, а её у Антона не осталось: он её всю потратил тут, у постели, заставляя себя целовать Женю.       Поэтому первым нарушил тишину постоялец, положив руку Антону на плечо:       – Ну чё ты? – спросил он и, поскольку Антон мало того, что общаться не хотел, так ещё и не знал, что отвечать на этот вопрос, резюмировал самостоятельно: – Ну уехала и уехала – чё теперь. Позовёшь другую. Или перед этой извинишься, скажешь честно, что зассал – ну с кем не бывает.       – Не позову. И не скажу, – малодружелюбно отозвался Антон.       Постоялец растерянно пожал плечами:       – Ну… ладно. Делов-то. Хозяин – барин…       И тишина снова начала втискиваться между ними, теперь, когда они уже точно перестали делать вид, что друг друга не видят, создавая ещё больше неудобств.       – Чё ты так себя сразу хоронишь? – постоялец снова попытался пойти на ощупь. – Ты видный, вообще-то, парень. Будут у теб…       – Дело не в этом, – Антон оборвал его ещё злее, чем в первый раз.       – Ну, а в чём? – спросил постоялец настолько просто и по-доброму, как будто в одном-единственном ответе на этот вопрос и заключалось решение всей проблемы. – Ну? – Повторил он после ещё одной паузы и наклонил голову, ловя взгляд Антона.       Антон дёрнул плечом, сбрасывая руку постояльца. И, поскольку намёк не поняли, помолчав ещё немного, огрызнулся:       – Вот я ещё левому херу с горы о своих проблемах не рассказывал.       Постоялец пожал плечами:       – Так а может, оно и лучше, что я левый хер с горы? Чё я? Свалю скоро – ты меня и помнить забудешь. А зато полегче станет.       И, если не выёбываться, то звучало как-то, вроде, и логично, но уж слишком быстро постоялец оказался прав, и Антон вот так сразу соглашаться был не готов.       – Ну, я владелец бизнеса одного, – осторожно и обтекаемо обрисовал свою ситуацию постоялец. – Нарвался на борзых конкурентов – теперь вот, чтоб меня ненароком не порешали, прячусь.       – У меня дома? – вздёрнул брови Антон.       – Я же осторожно, – парировал постоялец. – К окнам не подхожу, телефон другой, симка – на чужое имя.       – Круто. А вот продукты ты на прошлой неделе заказывал?!       – С чужой карты, – голос постояльца звучал невозмутимо. – И на другой чужой адрес. А потом один человечек надёжный сюда привёз.       Не найдясь, что сказать, Антон только возмущённо вздохнул.       – Я у тебя не насовсем, если что поселился, – осторожно добавил постоялец. –       – Ого, вот это спасибо!       – Ага. Там юристы разбираются, и мы их как прищучим, я съеду. И денег тебе заплачу… Меня, кстати, Сергей зовут.       – Антон, – грустно протянул руку Антон.       Сергей ответил невозмутимым и тёплым рукопожатием.       – Ну чё там у тебя, Антон? Рассказывай.       И Антон, невольно вовлёкшийся в этот разговор, открылся:       – Я не могу.       Это признание так неожиданно для него самого вдруг прозвучало вслух, что пришлось замолчать на некоторое время из-за сдавившего горло спазма. А потом начало казаться, что можно уже, вроде, и не продолжать. Поэтому тихонько подтолкнул снова Сергей:       – Что не можешь?       – Спать с девушками, – неожиданно даже для себя произнёс Антон, и слёзы, наконец, потекли из глаз. Потому что это было правдой, чёрт возьми. Потому что не было неподходящих девушек: он сам был неподходящий. Потому что так хотелось, чтобы был близкий человек. Чтобы его любил кто-нибудь вроде Жени, чтобы вместе шутить, обниматься, чтобы рядом было тепло. Но невозможно было перейти за ту грань. Он как будто был за стеклом, с одной стороны, а они – с другой. И никто не мог его освободить от этого одиночества. Никто. – Я пытался, – объяснял он. – Я столько раз пытался стать нормальным, но я просто не могу. Женя… До неё была ещё девушка… И все красивые, хорошие… – в горле снова засаднило.       – …Ну, так бывает, – Сергей вернул руку Антону на плечо. – Тебе просто нужно больше времени, чтобы сблизиться с человеком.       Антон хохотнул сквозь слёзы:       – Больше времени… У меня секс-паника случилась, когда ты надел ошейник, – произнёс и с враждебным интересом подождал реакции. Но реакции особо не случилось, поэтому на всякий случай уточнил: – «Паника» – не в смысле «о нет, только не секс!», а в смысле «я хочу, блин, с ним секса!».       Ответом на это признание было молчание. Возможно, несколько удивлённое…       Антон продолжил уже без прежнего энтузиазма:       – А когда ты разделся и в ванну залез – я понял: всё, мне пизда.       Обдумав слова Антона ещё с пару мгновений, Сергей всё-таки убрал руку с его плеча и демократично произнёс:       – Ну и трахнул бы меня. Чё ты?       Теперь уже растерянно замолчал Антон.       – Ну а чё? – Сергей пожал плечами. – Ну тут если ситуация. Меня конкуренты ходят, с факелами ищут, тебя вон – непринятая гомосексуальность. Надо как-то друг другу помочь. Тем более, что ты – парень видный, я – мужик хоть куда.       Всё это было сказано так полусерьёзно, что Антон, вроде, и посмеялся, а вроде и чувствовалось, что всё, что сказал Сергей, он сказал всерьёз. Впервые за вечер Антон посмотрел на него. Поначалу улыбаясь с виноватым дружелюбием – но спустя несколько мгновений оно стаяло, снова обнажив отчаяние.       – Я не смогу.       Сергей удивлённо повёл подбородком:       – А чё?       У Антона снова потекли слёзы. Он вытер щёку о рукав и отвернулся:       – Я не смогу. Не смогу родителям признаться. Друзьям… Как? Просто что? Жил всю жизнь, типа, нормальный, потом вдруг говорю всем, что я гей… Что они скажут? Примут, не примут? Нет… Я им признаться не смогу.       И в этот момент Антону показалось, что теперь он остался совсем-совсем один. В этой комнате, в доме, в жизни. Как будто все остались на своих местах, только он сам себя запер в невидимом коконе – из страха потерять хотя бы то, что уже имеет. В желании удержать близких сам добровольно отворачивался от них, скрывая такую, как оказалось, значимую и неотделимую часть себя. И от этого одиночества стало тошно, потому что оно уже никуда, никуда не уйдёт.       А потом Сергей обнял его за плечо:       – Ну… Может быть, для начала стоит признаться хотя бы самому себе?