Ну куда ты, котик?

      Общежитие в конце декабря пахло пылью, мандаринами и электричеством. Кто-то повесил гирлянду в коридоре, и она мигала вразнобой, будто пыталась сойти с ума. По этажу шныряли люди с пакетами, коробками и шапками Деда Мороза. У дверей появлялись пакеты с пирожками и надписи «Не трогать до вечера!» — студенческое волшебство, местами кривое, но настоящее. Кир вошёл в комнату, задыхаясь от смеха и мороза. В одной руке он тащил крошечную ёлку в ведре, в другой — ящик с мандаринами, из которого вываливалась открытка с котом в колпаке.       — Я добыл ёлку! И витаминки! И… открытку, но она случайно, — прокричал он с порога. Витя вынырнул из-под стола, весь в бумажных обрезках.              — У меня к тебе два вопроса. Первое — зачем тебе ведро. Второе — как ты собираешься впихнуть ёлку между кроватью и столом? Кир поставил добычу на пол и деловито заявил:       — Место — понятие духовное. Мы просто переосмыслим планировку. Витя не сразу ответил. Просто смотрел, как Кир вытаскивает открытку из-под мандаринов и криво устанавливает ёлку, будто это нечто священное. Казалось бы — мелочь. Но для Вити каждая из таких деталей была откликом в его внутреннем «наконец». Потому что кто-то приносит тебе ёлку. Кто-то включает гирлянду, чтобы порадовать не себя — тебя. Это был не просто Новый год. Это был шанс поверить в то, что он действительно случится. Витя засмеялся и показал гирлянду, склеенную из цветной бумаги и старого билета в кино:              — Я тоже не бездельничал. У нас будет почти настоящее оформление. Почти — потому что я порезал все зелёные полоски не того размера.       — Это даже лучше. У нас будет не просто Новый год, а арт-хаусный. Такой, как ты. Горский-младший смутился, но не спорил. На душе было тепло, и в воздухе щекотал свет гирлянды, свисающей со шкафа. Всё было немного кривое, чуть небрежное — но это был их праздник. До полуночи оставалось несколько часов, и комната постепенно превращалась в эпицентр готовки. Кир пытался чистить картошку, Витя — резать огурцы. Результат напоминал кулинарную катастрофу, но они были довольны.       — Ты уверен, что нам нужно столько «Оливье»? — осторожно помешивая содержимое тазика, поинтересовался Витя.       — Сто процентов. Это же Новый год. По закону жанра, мы обязаны есть его до четвёртого января.       — По-моему, ты просто любишь майонез. Кирилл наклонился и шепнул:              — Я люблю тебя. Майонез — на втором месте. Отстранившись обратно, Горский был доволен — у котика вспыхнули уши — он засмеялся и ткнул мальчика ложкой в плечо.

***

      Перед тем, как салат был почти готов, Витя вдруг замер. Он стоял посреди комнаты с ложкой в руке и смотрел на беспорядок: обёртки, майонезные пятна на столе, их ёлку в ведре, кривую гирлянду. И чувствовал, как что-то медленно наполняет грудную клетку. Не тревога, нет. Напротив — странная, тихая полнота. Будто мир, впервые за долгое время, не просачивался сквозь пальцы, а оставался в них. Он ничего не сказал. Просто подошёл к Киру и на секунду прижался лбом к его плечу. Тот молча обнял и чуть сжал, как будто понял, как будто услышал все мысли. В восемь было решено сделать перерыв: парни заварили чай, достали мандарины и сели на пол, укутавшись в одеяло.       — У меня раньше не было настоящего Нового года, — сказал Витя вдруг, глядя на снежную пелену за окном.              — В смысле?       — Ну… всегда было как-то мимо. Или с чужими. Или с телевизором, но без ощущения, что это праздник. А тут… я жду. Я рад. И мне не страшно, что ворвутся пьяные мужики. Это, наверное, первый раз такое за много лет. Горский ответил не сразу. Только потянулся ближе и приложил губы к виску.              — Я рад, что твой первый Новый год — со мной. Они вернулись к готовке. Сделали фруктовый салат, испекли нечто, что должно было быть печеньем, и всё это сопровождалось комментарием Кира:       — Даже если мы всё сожгли — у нас есть мандарины. И ты. И этого более чем достаточно. На кровати уже лежали два аккуратно завернутых подарка. Кир прятал свой в книжке, Витя — в коробке из-под чая. Они молчаливо договорились не заглядывать — ведь это сюрприз. Когда часы приблизились к полуночи, Витя вышел из душа в мягкой пижаме и носках с оленями.       — Только не смейся, — предупредил он.       — Что? Я женюсь на тебе за эти носки. Если вдруг решу быть пафосным. Витя фыркнул, но не ушёл. Просто подошёл и сел рядом, уткнувшись в плечо.              — Спасибо, что оказался рядом, — тихо прозвучало в тишине комнаты.       — Спасибо, что остался. Где-то вдалеке грохнул салют, и свет гирлянды отразился в глазах Вити. Они были дома. Был Новый год. И уютное молчание. Только гирлянда мигала в такт их дыханию.

***

      — Тебе первым? — Горский протянул свой подарок, едва стрелки пересекли двенадцать. Витя замер, принимая коробочку, завернутую в крафтовую бумагу и перевязанную зелёной нитью, а сбоку записка: «Котик номер один».       — Ты ведь знаешь, что я расплачусь, — сказал он, уже развязывая узелок. Внутри оказался блокнот с тёмной обложкой. На первой странице — рисунок: зарисовка из их комнаты, ёлка в ведре и двое, сидящие на полу, плечом к плечу.       — Ты… сам? — Витя провёл пальцем по линии, где был он, укрытый пледом.       — Всю ночь мучился. Даже спал с карандашом в руке. Витя улыбнулся и, не отрываясь, кивнул:       — А я и не почувствовал… Это лучшее, что мне дарили. Правда, — не сдерживая слезу, Горский-младший еще раз провел пальцем по дорогому ему рисунку. И Кир, чтобы не быть замеченным с ответными слезами, заявил:       — Я таких тебе еще тысячи нарисую. Так, — через паузу, — теперь моя очередь получать подарок. Витя достал свой пакет — аккуратно сложенный, с красной ленточкой. Внутри лежала белая футболка. Простая. Почти. На груди — вышитый вручную маленький щеночек, очень похожий на плюшевого Патрика.              — Я учился по видео. Очень старая тётенька объясняла. Ты говорил, что у тебя мало футболок, которые тебе нравятся…и вот… Кир приложил ладонь к вышивке, ощущая пальцами неровные стежки:       — Эта уже любимая. Теперь это мой оберег. Они не говорили громких слов. Просто сидели рядом, иногда обнимались, иногда молчали. Было тихо. Уютно. Достаточно.

***

      Первое января началось с запаха кофе и шороха упаковки — Кир варил напиток в кружке на плитке, пытаясь не разбудить Витю. Тот открыл глаза в девятом часу и увидел, как парень стоит босиком, в той самой футболке с щенком, и перемешивает что-то на тарелке.       — Доброе утро, сонный котик. Сегодня ты знакомишься с легендарной запеканкой моей мамы. Надо выглядеть прилично.       — Я в носках с оленями. Думаю, это достаточно прилично. Кир рассмеялся и подал кружку:       — Пей. Потом собираемся. Они уже звонили, сказали, что ждут. Снег за окном лежал нетронутым, как будто мир ждал именно их. Витя, собирая вещи, на минуту замер, глядя на отражение в зеркале: на своё лицо, чуть румяное, и глаза — впервые за долгое время спокойные и счастливые.       — Я еду к ним, — сказал он тихо, почти себе. — Потому что теперь я с ними. Кир подошёл сзади, обняв, посмотрел в зеркало вместе с ним:       — И всегда будешь. Они ушли, захлопнув за собой дверь в комнату с гирляндой, ёлкой в ведре и запахом мандаринов, оставшимся в воздухе. Дом родителей встретил их ароматами запеканки и гула голосов из кухни. Сестра Кира носилась с подносом, а мама стояла у плиты, на которой грелся суп в пузатом сотейнике. Папа, как обычно, сидел в кресле с газовой зажигалкой в руке и делал вид, что читает инструкцию от мультиварки.              — Мы пришли! — громко заявил Кир с порога.       — Ура! Витя, раздевайся! Кир, иди помоги накрыть. — Мама даже не обернулась, просто ткнула в сторону салфеток.       — С Новым годом! — Сестра уже вешалась Вите на шею. — У тебя щёки красные. Ты замерз? Может тебе что-нибудь теплое дать?       — Нас любовь греет, — фыркнул Кир. Мама в этот момент подошла к паре и просто обняла Витю. Нежно, тепло, будто закрывала от зимнего ветра.       — Спасибо, что приехал. Я очень этого ждала. За столом царил тот самый шумный уют, который делает праздник настоящим. Кто-то передавал селёдку, кто-то вспоминал, как Кир однажды пытался приготовить оливье с консервированными ананасами, кто-то спорил, чей рецепт запеканки вкуснее — бабушкин или мамин. Витя сначала молчал, слушал, улыбался. Но потом стал вставлять реплики, смеяться, делиться своими провалами в готовке. И никто не смотрел на него как на чужого. Напротив — казалось, что он всегда здесь был.       — Братец, а Витя знает, что ты в детстве хотел быть метеорологом? — подала голос сестра. — И что коллекционировал календарики с погодой?       — Не знал, — усмехнулся Витя, отхлёбывая компот.       — И не узнаешь! — отрезал Кир, покраснев.       — Да-да. Мы тебе потом всё покажем. У нас коробка на чердаке, там столько всего интересного! — подмигнула мама. Прежде чем сесть за настолку, мама тихо позвала Витю на кухню под предлогом принести вторую чашку варенья к чаю. Когда они остались вдвоём, она повернулась к нему и, не скрывая доброй строгости, сказала:       — Сынок, я не знаю, кто и как тебя воспитывал. Но я вижу, как ты смотришь на моего Кира. И как он смотрит на тебя. Это не бывает случайно. Мальчик немного растерялся:       — Я… стараюсь. Очень.       — А ты не старайся, просто будь… Всё остальное мы освоим по ходу. Она обняла его быстро и крепко, вытерев щёку пальцем, будто случайно. Теперь у нее было два сына.       — Так. Сейчас бери варенье и пошли. У нас по плану вновь «Свинтус» и семейное унижение всех новичков. Позже они разложили настолку на диване — всё тот же «Свинтус», где папа играл как стратег мирового уровня. Витя проиграл в первом же круге, а потом ещё дважды подряд. Но он только смеялся. По-настоящему легко.       — Ты у нас неудачник с характером, — сказал папа и хлопнул его по плечу. — Значит, с нами надолго. Когда они выходили на улицу, чтобы немного пройтись перед обратной дорогой, небо уже начинало темнеть, а в воздухе пахло морозом и печёными яблоками — кто-то из соседей баловался ароматами.       — Ну как? — спросил Кир, идя рядом. Витя кивнул, взяв его за руку.       — Мне не страшно. И не хочется сбежать. Мне просто… хорошо, наверное. Ты говорил, что семья — это когда за тебя горой? Так вот, мне кажется, что сегодня я был горой тоже. Для тебя. Для них. И даже для себя. Мне…мне кажется, что теперь у меня появилась семья. Горский сжал его пальцы и тихо произнес:       — И ты наш. От и до, чтобы не случилось, Котик. Снег хрустел под ногами, садовые фонари светили мягко, и вечер был таким, каким должен быть первый день нового года — наполненным. Вперёд — шаг за шагом. Но уже не в одиночку. Впереди был целый год. Их год.

***

      Выйдя из такси у общежития, они решили прогуляться по тихим улицам города. Снег под ногами поскрипывал, воздух щипал нос, и Витя крепче цеплялся за руку своего парня.       — У меня странное чувство, — сказал он, не поднимая головы. — Как будто всё это было давно нужно. Но случилось только сейчас.       — Потому что ты был готов только сейчас, — ответил Кир. — И всё остальное тоже подождало. Люди, дом, праздник. Мы. Не думаю, что родители были бы готовы к моему жениху раньше. Сейчас…знаешь, сейчас будто самое правильное время. Фонари отбрасывали на снег длинные тени. Было тихо, как бывает только первого января — когда весь город немного протрезвел от эмоций и замер в ожидании.       — Раньше я думал, что буду всегда сторонним наблюдателем, — признался Витя. — Будто мне не положено быть внутри. А сейчас… Я впервые не чувствую себя чужим. Ни с твоей семьёй. Ни с тобой. Кир ничего не сказал. Просто взял его ладонь в свои, погрел дыханием и приложил к губам.       — Ты мой, — сказал он. — И сам уже это знаешь. Вернувшись, общежитие светилось жёлтыми окнами. Они поднялись по лестнице, тихо, стараясь не разбудить тех, кто ещё спал. И когда закрыли за собой дверь, Витя вдруг остановился.       — Это был самый настоящий Новый год в моей жизни. Потому что он был… с тобой. Кир кивнул:       — И это только начало.

***

      Ночью мальчик долго не мог заснуть. Не от тревоги — наоборот. В комнате было темно, только гирлянда на стене едва светилась, отбрасывая мягкие блики на потолок. Кир уже дышал ровно, спиной к нему, но не совсем — рука всё равно касалась Витиной. Её тепло было ощутимым, как якорь. Витя лежал на спине, глядя в потолок, и в голове не было ни одного страшного «а вдруг». Не было ни паники, ни привычного комка в груди. Он чувствовал себя частью. Не гость, не приживала. Часть семьи, пространства, жизни. Он чувствовал, что может остаться. Перевернувшись на бок, прижался лбом к плечу Кира и прошептал, почти беззвучно:       — Спасибо за дом. Кирилл не проснулся, но, будто почувствовал, сильнее сжал его пальцы. И Витя уснул. Без защитных сценариев. Без тревоги. С улыбкой.

***

      Утро второго января. Кир всё ещё спал, растянувшись поперёк кровати, с подушкой на голове и руками, сбившими одеяло в ком. А Витя сидел за столом в тишине, закутавшись в плед, и водил ручкой по листу из старой тетради.       «Первый раз, когда я встретил Новый год не один. Первый раз, когда я не жду, что всё закончится. первый раз, когда я не хочу заглушать боль насилием. Первый раз, когда у меня есть мы. И дом. И улыбка, которая настоящая. Если ты, Витя будущий, снова испугаешься — перечитай это. Тебе можно быть счастливым. Это не ошибка. Это не подделка. Счастье не заканчивается, если ты не бежишь от него. Так что не убегай. Дыши. Люби. Будь. Ты уже дома.» Перечитав записку еще два раза, он свернул лист пополам и спрятал в блокнот с рисунком. Где-то сзади зашуршало одеяло.       — Ты что, дневник начал вести? — пробормотал Кир, открывая один глаз.       — Возможно. — мягко улыбнулся Витя. — Новый год, новый я.       — Тогда нужно срочно сделать тебе кофе с творожным колечком. Буду поддерживать твоё преображение. Оба рассмеялись. Было утро. Был второй день года. И всё только начиналось.