шёпот летнего ветра.

      За плечами — нудный учебный год, наполненный тестами, срочными сборами в актовом зале ради какой-то тупости (учителя средней школы Южного Парка — живое доказательство существования, что человеческому идиотизму нет границ; априори), парой-тройкой забавных случаев, десятками настоящей дичи и сотнями смертей. Отстой заключается в том, что и на пороге трётся о ковёр такой же учебный год с очередной хуйнёй, к которой все давно, вроде как, привыкли. А сейчас — передышка в виде лета, не менее нудного, как уроки до трёх, и не менее ёбнутого, как происходящее вокруг двадцать четыре часа ежедневно.       Кеннет лето любит, как и любой другой школьник, мечтающий о беззаботных тёплых деньках на протяжении всего учебного года. Лето для таких, как он — другая жизнь, существующая параллельно, недоступная зимой, осенью и весной, но врывающаяся дерзко вместе с планами, стоит только на календаре сдёрнуть тридцать первое мая.       Великие планы о приключениях вмиг испаряются, как только температура на улице возрастает и опасно близится к тридцати градусам. Тут же появляется желание валяться в сугробе с головой и без одежды, а не сидеть рядом с раздувающим потоки прохладного воздуха вентилятором и обливаться кисловатым на запах потом, выслушивая однотипные жалобы Картмана каждую секунду.       — Пацаны, я сейчас сдохну.       — Я бы не жаловался на твоём месте, жиртрест, — обрывает того Кайл, — ничего не делать и терять калории — для тебя сказка.       — Пошёл на хуй, — Эрик огрызается, должно быть, автоматически, пытается дотянуться до пустой железной банки из-под газировки, лежащей на полу, чтобы кинуть прямо в лоб самодовольному еврею, однако бросает это гиблое дело и чуть ли не растекается на диване, когда вентилятор поворачивается в его сторону. — Бля, хорошооо как.       Вместе с ним удовлетворённо выдыхает и Марш, расположившийся рядом.       — Вы вместе звучите так, будто занимаетесь сексом, — бросает со слабой усмешкой Кенни.       — Заткнись, Кенни, — выдаёт из себя Стэн.       — Я не педик! — противится Картман.       Кенни тихо смеётся. Никто, кроме Картмана, не воспринимал его гейские шуточки всерьёз, которые, к слову, допускались в его речи крайне редко и уступали влагалищам и сиськам, но были тоже смешными.       Маккормик прикрывает глаза, сидя на другом конце дивана. Ему жарко и до ужаса хочется пить, однако сомнения, что он способен хотя бы подняться, вынуждают его оставаться на месте.       — Почему мы не можем поваляться в твоём надувном бассейне, жиртрест? — спрашивает Брофловски. — Напомни-ка.       — Потому что ты еврей, а Кенни нищий.       — Ладно, а что насчёт Стэна?       — Стэну можно.       — Но я не хочу: сто пудов он до сих пор туда ссыт, — добавляет Марш.       — Фу! — восклицает Кайл. — Ты никогда не перестаёшь быть отвратительным, Картман!       — Я могу ссать в свой бассейн, потому что он мой!       — И смотреть ужасное порно, потому что твоя мама…       В Кенни прилетает железная банка: не поленился всё-таки жирный, да ещё и попал прямо под глаз:       — Бля, стрелок хуев! — Кенни супится и пинает Картмана в ногу, свисающую с дивана.       — Кенни, ты сучка!       С меткостью у Эрика печальнее, чем у Кенни, поэтому своей стопой-пирожком он заряжает в бок ни в чём не повинного Кайла.       — Блять! — Кайл почти пищит. — Жиртрест, ты ёбнутый!       Ну вот, тишь в гостиной семейства Брофловски нарушается из-за очередной проделки Картмана в сторону еврея. Кенни теряет к происходящему всякий интерес, потирает ушибленное место и ретируется на кухню, чтобы приложить что-нибудь холодное и не слышать подъёбов от Кевина, «ха-ха, тебе въебали». На кухне всё равно слышно то, что происходит в гостиной, и, судя по вопиющим свинским визгам, похоже, кого-то там убивают. Маккормик старается не обращать внимания — у него это получается: закалённый игнорировать крики и шум с самого детства. Ребята шумят прямо как его родители — ужасно. Хорошо, что не трахаются за тонкой стенкой.       Кеннет усмехается с этой мысли, потому что это Картман и Кайл и они ни при каких условиях не трахнутся друг с другом. Кайл асексуален, а у жирного маленький член. А ещё любимое «я не педик»!       Мальчик открывает нижнее отделение холодильника и посвящает всего себя поискам кубиков льда. Лёд он не находит, из-за чего расстраивается: ведь так хотелось бросить лёд на Картмана. Кенни, достав питьевой йогурт из верхнего отдела холодильника, закрывает его, а потом прикладывает бутылку к своей щеке. Вдыхает и выдыхает. Он не хочет возвращаться обратно и отхватить за всех, поэтому остаётся на кухне. Здесь почти тихо: слышатся только тиканье часов и истошные крики из гостиной.       Стэн остановит их. Наверное. Если ему удастся хотя бы подумать об этом: в такую жару на всё становится похуй.

***

      К вечеру температура снижается на несколько градусов, и мальчики буквально выскакивают на улицу, когда мама Кайла говорит, что теперь снаружи не так жарко и её сыну можно поиграть до темноты. Шейла также кормит их полдником: блинчики и кисель. Картман вместе с Кенни втайне стаскивает ещё по одному, и Картман, слопав, выдаёт Кенни и скидывает на него всю вину. Мисс Брофловски злится на Маккормика, но ничего не говорит. Зато у Кенни находится, что сказать одному (угадайте сами) жирному ублюдку:       — Картман! Ты, блять, дебил! — Кеннет накидывается на друга, когда они выбираются на улицу.       Здесь действительно стало немного прохладнее, оттого и приятно находится под ласкающими тело лучами обжигающего солнца.       Южный Парк — горный город, и Кенни нравится думать о том, что они намного ближе к солнцу и облакам, чем другие. Ему хочется достигнуть вершины Эвереста не для того, чтобы утереть нос Картману или поставить какой-то рекорд, а просто, чтобы быть выше облаков и ближе к солнцу. Хорошая детская мечта, не так ли?       — Сам ты, блять, дебил! — огрызается Эрик и бросается вперёд. — Насилуют! НАСИЛУЮТ!       — Я тебя даже не тронул! — опровергает Кенни и сжимает ладони в кулаки.       — Чел, не обращай внимания, — позади слышится голос Стэна. — Это же Картман. Он еблан.       — Еблан, — повторяет Брофловски и выдыхает. — Твою мать, надо перестать с ним дружить.       — Поддерживаю, — вторит Марш.       Картман бежит сломя голову и не смотрит вперёд, предпочитая оглядываться, «стрелять» средними пальцами и прикрикивать излюбленное «ня-ня-ня».       Неудивительно, что он на кого-то налетает, сталкивается и за счёт закона сохранения импульса смешно валится на спину, отдалённо напоминая круглую игрушку-неваляшку. Как и тот, кому не повезло оказаться в неположенном месте, в неположенное время.       Или та.       Это соседская девочка с милым личиком, милыми хвостиками и милым нежно-голубым платьицем. К слову, она была их одноклассницей, когда мальчики обучались в начальной школе, однако потом родители забрали на семейное обучение. Её отец чрезвычайно строгий.       — О Господи, — Стэнли замечает происшествие.       — Твою мать! — восклицает Кайл и бросается к пострадавшим. — Ты в порядке?       Эрик смотрит на того и вцепляется руками в одежду подбежавшего Брофловски:       — Кааайл, спасибо, что беспокоишься обо…       — Отъебись! — рыкает тот и, оттолкнув жиртреста от себя, садится на корточки визави девочки. — Как ты?       Стэн и Кенни подтягиваются и тоже не сводят глаз с девочки. Маккормик рассматривает её внимательнее: в её больших голубых глазах таится страх, её зрачки бегают, волосы немного растрёпаны, а ещё ободок съехал на лоб. Марджорин Стотч напугана, но всё же прелестна. Она даже не плачет, в отличие от хныкающего толстяка.       — Я в порядке, — бормочет девочка.       Стотч упала с самоката и, кажется, разодрала кожу на локте. Стэн поднимает самокат, Кайл ругает Картмана, а Кенни, как самый настоящий джентльмен, протягивает ей руку. Марджорин тихо благодарит и, обхватив своей крохотной и мягкой ручкой, поднимается с чужой помощью.       — У тебя ранка.       — Пустяки, — шмыгает Стотч. На краях её глаз виднеются слёзки. Она поправляет свой ободок, смущённо опуская взгляд вниз.       Маккормик, всё же радуясь разорванному контакту, тоже глядит вниз, цепляясь за округлую небольшую грудь. Конечно же, у неё есть сиськи: она девочка и ей уже почти тринадцать.       — Всё равно… Надо, эм, обработать, — Кеннет указывает пальцем на локоть.       — Обработаю. — Она поднимает глаза на мальчика, и Кенни приходится поднять их тоже. А жаль: Марджорин неплохая.       Кенни не знает, как продолжить диалог, и, если честно, не видит необходимости в этом. Он чувствует, что слова путаются в голове и мысли жужжат пчёлами. Поэтому Маккормик просто натягивает широкую улыбку, обнажая небольшую щербинку. Стотч едва улыбается в ответ.       И у неё чертовски милая улыбка.       Впоследствии Кенни не может перестать думать об этом и, кажется, влюбляется в соседскую девчонку ниже по улице.