Солнце

      Он сам ничего не понял тогда. Мама дрожала и плакала, они прятались в маленьком и душном подвале. Было темно и немного страшно, но только немного, ему пусть и девять, но он уже большой и не должен бояться. Мама прижималась к стене, а он прижимался к маминой груди. Мама его обнимала, а где-то снаружи что-то очень громко хлопнуло и послышался грохот. Он не знал тогда как ещё это можно было бы описать. Он ещё не знал слова взрыв.       Папа так и не вернулся, ни тогда, ни через месяц, ни через несколько лет. Мама никогда не отвечала на вопросы о нем. Мама вообще почти не говорила. Она только плакала и плакала. Ну ещё спала в перерывах от плача, но он не видел, что бы мама ела. Ему было двенадцать и он понимал, что истощенное холодное бездыханное тело больше никогда не откроет глаза.       Дверь, не открывавшуюся три с лишним года, заклинило. Он подумал, что было бы очень глупо умереть вот так, сидя в душном подвале с трупом на руках. В итоге, потом и кровью железная дверь все-таки поддалась и с жутким скрипом отворилась.       По глазам резанул яркий свет. Пусть была ночь, но он слишком долго жил в темноте и даже лунные лучи были до боли непривычными. Он вышел на пепелище. Пыль витала в воздухе, пыль шуршала под его ногами, поля и моря пыли, песка и пепла простирались до самого горизонта. Было прохладно, но дышалось с трудом. Ему было почти тринадцать, когда он пошёл в чьей-то старой одежде, что висела нем мешком, через мертвую пустыню.       Он помнил, что раньше здесь были дома и деревья, в тени которых мама любила сидеть. Раньше здесь были птицы и смешные зверьки. Когда мама спряталась с ним в подвал, над ними был дом. Небольшой, но уютный. Теперь, три года спустя, от него остались только три стальные балки, лежащие в пыли. Он помнил, что если от выхода идти направо, то будут холмы, а в них пещеры. А в пещера могут быть другие люди, подумал он и пошёл туда, где раньше были холмы.       Он шёл по пыли. Он не знал, сколько времени провел так в пути. Часов у него не было. Да и не то что бы он помнил как ими пользоваться. И так тусклые кеды, снятые с холодных материнских ног, из светло-голубых стали серыми. Становилось жарче. Начало постепенно припекать спину. Он увидел свою длинную тень перед собой. Всходило солнце. Он хотел пить, но воды не было. По его лбу скатились крупные капли пота, желтоватая футболка пропитаоась влагой и прилипла к костляврй спине. Он начал понимать, что давно прошёл место, где были холмы. А возможно изначально шёл не туда. С каждым шагов перемешать ноги становилось все труднее, но он продолжал двигаться вперёд.       Он остановился и посмотрел назад. Цепочка следов на мёртвом песке уходила в жаль и не было видно конца. Красное солнце нещадно жгло. Он помнил, что раньше солнце было золотым и его лучи ласково бегали по зелёной траве и его щекам. Сейчас солнце его убивало.       Ему было почти тринадцать и он лежал на мёртвой пыли не в силах сдвинуться с места. Будет невероятро глупо умереть вот так вот, говорил он себе, но его ноги ныли от усталости, а руки могли лишь перебирать пальцами пепел. Песок обжигал, а солнце нещадно припекало сверху. Дышать было невыносимо трудно. Он думал, что так и умрёт. В выжженой пустыне, где раньше был его дом, в полном одиночестве.       Он не знал сколько так пролежал. Ему мерещились красные жуки и зелёные листья, любимые игрушки из детства и многокрылые птицы, чьи-то большие мягкие руки и мамины голубые глаза. Все это и многое другое кружилась перед его взором в вальсе, постоянно сменяя друг друга.       Потом на его лицо плеснулась теплая вода. На вкус она попав в приоткрытый рот, оказалась до невозможного горькой. От неожиданности он открыл глаза и дёрнул телом. Над ним возвышалась тонкая фигура с большой шляпой.       Его нашла забавная девушка возрастом не сильно старше его самого. Она носила большую конусовидную соломенную шляпу, прям как у людей с иллюстрации дальневосточных сказок, длинную, не раз залатанную коричневую юбку и такого же рода пончо. На ногах у неё были то ли очень стертые сандалии, то ли плотный слой бинтов, которые уже довольно давно не разматывали. Она называла себя Тушканчик. Когда он сказал, что это очень странное имя и не может быть её настоящим, Тушканчик лишь рассмеялась и в свою очередь спросила как зовут его. Он промолчал. Тогда Тушканчик стала называть его Лукой. Он не был сильно против.       Тушканчик жила в норе, которую выкопала сама. Она ловила жуков и выцеживала сок из больших слегка ядовитых и очень колючих растений. Он сначала не понимал как это у неё получается, но потом научился делать точно также сам. После еды, которую он получал от мамы в подвале, жуки показались ему очень и очень невкусными. Впрочем, он быстро привык.       Днём, во время самого пекла, Тушканчик спала в своей норе. Вечером, когда солнце медленно клонилось к закату, когда из-под песка выползали жуки, она выходила в пустыню за едой и водой. Ночь обычно длилась недолго и всю её Тушканчик тратила на то, что бы поймать достаточно жуков и набить ими желудок. Утром, что нередко настигало её вдали от норы, девушка искала в песке мусор и остатки людей, что могли бы ей как-то пригодиться.       Он сказал, что это не жизнь и даже не существование. Тушканчик же ответила, что вселенная любит её.       Им обоим было не больше пятнадцати, когда рядом с их норой проросла первая трава. Она была очень короткая и сухая, практически жухлая, но они оба обрадовались — Тушканчик ожидала больше пищи, а он просто был рад увидеть что-то, что он помнил из детства. За одинаковыми днями среди мёртвой пыли его воспоминания все меркли и стирались. Он сам тоже изменился — стал выше, загорел, футболка сменилась на вроде бы шёлковый короткий халат, мамины кеды — на тряпочки бинты, обмотанные вокруг ног, шаровары стали шортами с рваными краями. Но Тушканчик осталась такой же, как и несколько лет назад, лишь только её волосы чуть отросли.       Ночь была темна. Луны не было, а звезды лишь смотрели с неба, но не давали достаточно света, что б видеть могли другие. Он уже давно мог самостоятельно бродить по пескам без страха потеряться. У Тушканчика, с её тонкими пальцами куда лучше получалось сцеживать воду с колючек, он же в свою очередь должен был им на двоих ловить жуков и прочую живность. Его глаза уже привыкли замечать каждое движение, а уши — каждый шорох.       Вставало солнце. Небо на Востоке окрашивалось багрянцем. Из-за горизонта медленно вылезал раскаленный алый диск. Охотиться было уже не на кого и он мог пойти к норе. Но он слишком устал. Хотелось снова увидеть зелень, искупаться в холодной воде, поесть нормальной еды, вкус которой он уже давно забыл. Он взобрался на дюну и сел, наблюдая за восходящим светилом.