Étude

До мажор — полная чистота. Его символы это невинность, простота, наивность, речь ребёнка.

«Ideen zu einer Aesthetik der Tonkunst» (1806)

В летние месяцы на Севере Штатов стояла удушающая жара, не желающая спадать до самого заката солнца, заставляющего мир словно гореть и согревать все вокруг пламенем, а воспоминания становиться ярче и роднее. Мальчик лет десяти лежал в домике на платане, высматривая что-то вдалеке, там, где за фермой начиналась дорога в город. Он так и не поужинал, схватит пару бутербродов с кухни и вновь занял место в домике на платане, наблюдая, полностью перетворившись в зрение и замерев. Его переполняло чувство счастья и восторга, как бывает в рождественскую ночь, когда ждешь чуда и оно, непременно, должно случиться, желания исполниться, а под ёлкой появится гора подарков для каждого члена семьи. Заметив долгожданную фигуру, он тут же подорвался и резво спустился на землю, перепрыгивая ступени, едва не падая, но не обращая на это внимания. Рыжий ураган бежал босиком по земле, волосы растрепались и так и лезли в глаза, а ноги неприятно кололо, но он только ускорялся, желая встретить этого человека раньше братьев и сестер, раньше родителей, раньше кого-либо другого. И вот, достигнув цели, он с улыбкой бросился в долгожданные объятия. — Тише, комета, снесешь, — тихо рассмеявшись от внезапного удара в живот, пришедший парень погладил его по голове, — ты снова прождал меня весь день в домике? Ещё и босиком бегаешь! — старший ткнул его в лоб, — обувайся, а то ничего тебе не покажу. Мальчик недовольно надулся, однако вернулся уже в обуви и с парой бутербродов, оставленных до этого в домике на дереве. — Бэзил, я ведь просил тебя хотя бы есть нормально, раз уж ты торчишь здесь днями, — названный виновато опустил глаза, словно стыдясь смотреть на брата, хотя на дне радужки плясали по-детски озорные искры. — Феликс, давай так: пока у нас каникулы, ты рассказываешь мне про звезды, а я помогаю на ферме? Парень выдохнул, потерев пальцами глаза: — И ешь. Младший Хейз кивнул, смотря на него по-детски заинтересованными глазами: — И ем. Идет? — Идет, идет, — Феликс чуть нагнулся, протягивая свой мизинец в ответ для клятвы. Этим же вечером Бэзил увлеченно наблюдал за братом, ставящим телескоп в домике на дереве. Феликса всегда интересовали звезды, а младший обожал проводить с ним время, слушая его рассказы, словно зачарованный. Трудно найти такого же преданного и искреннего слушателя и почитателя, как заинтересованный ребенок с искрой в глазах, который будет словно губка впитывать каждое слово, каждый жест, скрупулезно сохраняя в памяти на долгие долгие года, если не на подкорке сознания. — Мы ведь будем вместе все каникулы? Возившийся с телескопом парень ответил, не отвлекаясь от занятия: — Мм, да, думаю да. Только не забывай помогать родителям, хорошо? Боюсь, они расстроятся и будут ругаться, если ты продолжишь днями убегать, — послышался чуть неловкий смешок, — им и одного лодыря в моем лице хватает. Младшие тоже скучают и хотят играть с тобой. За ужином спрашивали, как ты. Лежавший на деревянном полу Бэзил лениво ответил: — Они надоедают и всегда бегут жаловаться родителям. А чуть что — сразу я виноват… — Они ещё совсем дети, не все понимают. — Но я ведь тоже ребенок, Феликс. Почему я должен следить за ними и получать за то, что сделали они? Мне это не нравится… Тогда Феликс ничего не ответил, лишь сочувственно вздохнул и погладил его по голове. А потом они, как обычно, смотрели на звезды, заночевав прямо в этом домике на платане. Сидящий под деревом, где когда-то давно был сделанный ещё отцом деревянный домик, юноша рвано выдохнул, откинувшись спиной на ствол. Сейчас он вновь хотел бы оказаться тем летом. Бегать по полю с младшими, поехать с семьей к озеру, услышать полушутливую ругань брата или даже родителей. Казалось, будто накинутое потрепанное пальто и шарф пропитались привычным запахом кофе, а его обнимает кто-то близкий. Будто сейчас из дома выбежет кто-то из семьи и будет звать на ужин, где весь стол будет шуметь и галдеть, на языке разольется вкус домашнего лимонада, а звезды будут сиять как некогда ярко. Но от домика на дереве практически ничего не осталось, телескоп был давным-давно разбит, звездные карты выброшены и разорваны, а за домом, он уверен в этом, будет два могильных камня, под которыми нет тел. Другие же будут на местном кладбище. Наверно. Этого он уже не знал и никогда не узнает, ему это не нужно. Собеседник махнул хвостом, гоняя им песок и пыль, не зная, какие слова подобрать и нужны ли здесь они вообще. Он лишь в свойской манере ткнул его кулаком в плечо, поддерживая. Чуть помолчав, он решил, что нужно что-то делать: — В моем мире никто не говорит не по делу, но кажется ты это любишь… Расскажешь о своих близких? — существу, которому были чужды понятия близости, заботы, эмпатии и семьи, как могло, пыталось разбавить его хандру. Уши нервно дернулись, когда он обвел взглядом окружение. Наверно он никогда не поймет, а может и поймет, но точно не сейчас, какой смысл в этих чувствах и привязанностях, зачем так убиваться из-за простого живого существа? Но кажется это было важно Бэзилу: приходить сюда и вспоминать, пусть и было больно. Он вздохнул, посмотрев на парня: кажется, этот идиот всегда будет тяжело отпускать людей и цепляться за счастливые воспоминания…