Димочка

            

            Жизнь кажется не такой сложной, когда ты вырастаешь и безнадёжно устаёшь.

Дима Дубин взрослеет. На его плечах тонким блеском безудержной работы горят заслуженные звёздочки; новички — зелёные и тонкие юнцы, как когда-то он сам — иногда говорят о нём с придыханием. Украдкой смотрят, не то пытаясь разглядеть получше, не то оценивая его манеру держаться. Он дышит ровно и спокойно, улыбается им каждый раз, соглашается выпить кофе на перерыве с самыми смелыми. Для них он Дмитрий Дубин. Видный, статный, спокойный и рассудительный. Подсознательно ему хочется сохранить каждую искру восхищения и обожания. Внутри у Димы сидит всё тот же усталый щен — потерянный в этом большом взрослом мире и ещё не нашедший свое призвание. Но он устаёт. Внешне, внутренне, всем своим существом — и это та усталость, которая с каждым прожитым днем гасит в нём частичку чего-то бесценного. Дима отвечает добром на добро, журит, но никогда не ругает, твердой рукой указывает новичкам на ошибки и тенью остаётся за каждым из желающих проявить себя. Он видит чужой потенциал, помогает ему раскрыться. Направляет и подсказывает. Он тешит свое маленькое, но стойкое эго; только бессонные ночи за расследованиями даются всё тяжелее, кофе теряет свой первозданный горько-терпкий вкус, а в голове всё чаще появляется блаженная пустота. Дима медленно, но верно разочаровывается. В его глазах уже нет той искры, которая когда-то — не так уж и давно — сияла в них грозовыми молниями. Со временем приходит опыт. И опыт этот давит на плечи тяжким грузом. Он кладет в кофе две чайные ложки сахара. *** С Августом всё ощущается… иначе, чем раньше. Годы недомолвок и чужого странного поведения селят в Диме уверенность, что свет давно погас. Время не щадит никого — ни чувства, ни эмоции, ни их самих. Но его рикошетит. Сердечная мышца замирает и вновь продолжает свою работу после каждого редкого сообщения. По-хорошему, они вообще не должны поддерживать связь. По-плохому — Дима не дурак и прекрасно знает, что искрящийся металлический позвоночник медленно убивает не только Хольта, но и его самого. Ведь та самая первая встреча в Питере [дождь, град, сонный Дубин и затихшая Петроградка] всё ещё хранится где-то в уголках его сознания. Тонкая материя слов и усталый трепет — тоже. А ещё в его памяти остаются дни в больничной палате и долгое ожидание. О ранениях Хольта он узнает почти последним; безудержное что-то в грудине на секунду замирает, притихает как от удара током. Потому что нельзя так. Потому что это неправильно, грязно, грустно. Он не должен чувствовать столько эмоций и столько боли. Но он ощущает. С Августом правда всё иначе. Потому что в будничной рабочей серости Димы Дубина он каждый раз появляется разрядом — и всегда бьет в самую цель. А в один момент приезжает. *** И это самый неловкий диалог в жизни Димы Дубина. Они не друзья и не приятели. Так, иногда обмениваются ничего не значащими словами — на каждый праздник Август шлёт ему какое-то базовое поздравление, прикрепляет донельзя старомодную открытку к посланию о дне рождения. Не пропускает ни одной из самых важных и неважных дат. Запоминает? Заставляет ассистентку напоминать об этом и присылать дорогие смски через города и страны? Дима даже не знает, как у Августа появился номер его телефона. Вернее знает, но не одобряет такой подход. Раздобыть можно всё. Другое дело, что при таком исходе это всё больше напоминает сюжет дешевой мелодрамы без начала и внятного конца. Мыльная опера, не иначе. Они почти не говорят. Август сидит на скрипучей табуретке служебной квартиры Димы — почти родной — уверенно и вальяжно, будто нарочно расставляя локти шире, чем нужно. Долго вглядывается в его лицо, но ничего так и не произносит. Без свиты он кажется каким-то непривычно потерянным. Мягким, даже учитывая острые скулы и официальный стиль. Дима замечает в уголках его рта морщинки, как от долгого крика и в недовольстве скривленных губ. Могли ведь просто выпить кофе в одной из кофеен. Дежурно поговорить о жизни, сгладить неловкость людным местом или внезапным порывом летнего ветра. Но Август заявляется к нему домой сам. И если под вашей дверью стоит миллиардер, то сможете ли вы отказать ему в визите? Растворимый кофе остывает в кружке Димы. На этот раз без сахара, но с корицей и какими-то пряностями — старый подарок Юли. Говорить как давние знакомые не получается. Но Дима не отводит взгляд от лица Хольта, не дрожит под пристальным натиском чужого внимания. Он устал после рабочего дня, хочет наконец-то отдохнуть и представить, что это — один из лихорадочных снов, которые иногда приходили к нему ночью. Снов, в которых они говорят о многом. В котором Дима показывает Августу свои скетчи, а тот реагирует с явным интересом, с живым запалом и безупречным желанием поддержать беседу. А сейчас они молчат. И молчание затягивается. — В Питере плохая погода. Время для визита… не вполне удачное, — произносит спустя долгие мгновения гляделок Дима. Щупает почву, если будет угодно. В груди надрывно дрожит лишь единственный верный в этой ситуации вопрос. «Зачем?» И его ответвления. «Зачем ты приехал, зачем показался сейчас, в ту минуту, когда всё стабильно-нормально? Зачем решил прийти ко мне под дверь в гордом одиночестве? Ты ведь создан не для этой квартиры и не для моего уставшего интереса. Зачем?» — Я слышу, как бьется твое сер’дце, — в абсолютной невозмутимости говорит Август, обрывая долгие секунды концентрации. Он встает. В один шаг подходит ближе, склоняется над Димой — будто бы повзрослевшим с их последней неловкой встречи Димой — со странной эмоцией во взгляде. Тянет к нему руку жестом почти трепетным, живым. Опускает ладонь на плечо. Ведёт ниже. Останавливает касание аккурат напротив сердца — и даже через домашнюю футболку Дима ощущает легкое покалывание нежного электричества. — Р’ядом с тобой, — в непривычной для себя манере подбирает слова Август. — Я вовсе не могу сдер’живать свои… эмоции. Они выбир’аются сами по себе. Ты чувствуешь? Дима чувствует больше, чем хотел бы. Мажет по нему потерянным взглядом, не знает, как ответить и что конкретно сейчас происходит. Рука его обхватывает предплечье Хольта аккуратным, но предостерегающим жестом. Пальцы сжимаются сами по себе, резко, отрезвляюще. И одёрнуть ладонь не выйдет. Разряды электричества становятся ощутимее. — Я пр’иехал к тебе. И вот. Вот та самая вспышка, от которой обычно подкашиваются ноги. Хлопок, толчок загнанного интереса, обрыв всякой жизни «до». Был Дима Дубин и его уже нет. Теперь — только комок нервов и ощущения абсолютной нереальности происходящего. Потому что так — не бывает. Так — в душных сериалах и паршивых фильмах. Точно не с ними. Не с ним. Два шага. Разворот. Взгляд прямо в глаза. — Скажи мне «да», — почти мольба на устах Хольта. И угольно-темное нечто в зрачках его глаз. Такое же, как в грудине самого Димы. И тот отвечает: — Да. Как будто бы он мог сказать что-то другое. *** Кровать скрипит. Они обходятся без поцелуев. Пока что — вещи летят в стороны в усталой неразберихе запутанности их чувств. У Димы фактурные ноги [годы тренировок] и ожидаемая для полицейского сноровка. Он первый оказывается без всего. Лихорадочным взглядом наблюдает за Августом, сжимает пальцы в кулак. Ногти впиваются в ладонь. Не сон. Вовсе не сон — во сне было бы иначе. После долгих разговоров и постоянных встреч, первого поцелуя и явно не на этой постели. Дима и не знал, что на человека можно смотреть с таким желанием. С такой жаждой прикоснуться, ощутить на себе каждую частичку чужого тела. С такой отчаянной мольбой. И Хольт касается. В полутьме его позвоночник светится темно-синим и голубым, искрится от невысказанных чувств и эмоций. Он заканчивает с одеждой, смотрит пару мгновений — и опускается ниже. Долгим мазком ведет по чужой голени. Прикасается губами к колену, оставляя на нем долгий, бережный поцелуй. И ещё один. И ещё. Так бережно, как с фарфоровой статуэткой — Дима и представить не мог, что Август может быть таким покорным. У Димы стоит. Нагой и беззащитный перед чужим напором, он ощущает, как в нём разжигается желание. С каждым прикосновением по бледной коже проходит разряд. Он не хочет, чтобы это всё прекращалось. — Димочка, — шепчет Август с губительной хрипотцой и нежностью. Переходит к другому колену, хватает за ногу уверенно, поднимается вверх, к бедру. Оставляет лихорадочные поцелуи на каждом доступном участке кожи. Ласкает так отчаянно, что эта сладкая пытка заставляет повзрослевшего Диму выдохнуть слишком шумно. Димочка. Ещё одно касание, стон, обречённая нежность. Хочется, чтобы Август никогда не заканчивал. Димочка. Имя его — усладой на хольтовом языке. Хочется большего. Он отчаянно выгибается, ловит каждое касание своим измученным и уставшим телом. Прислушивается к ощущениям. Хочет раствориться в нём окончательно. Хольт шепчет что-то на сбивчивом французском, вытягивается, смотрит снова в глаза. Дима запускает пальцы в его волосы. И растворяется навсегда. *** Утро мирное и тихое. Дима обнаруживает себя сопящим прямо на груди Августа, сначала дёргается, а потом возвращается на своё законное место. Слишком рано — часы на старой микроволновке показывают то ли четыре, то ли пять утра. Он не видит без очков, которые остались лежать на полу вместе с прочей одеждой. Но нужно ли видеть, если в глазах снова загорается та самая искра? «Там, где было так страшно, вдруг воцаряется совершенная тишина».