Пейзажность на кромке зрачков

      В моём недавнем, насквозь пронизанном ветром сне ты была змеёй, изумрудной, глянцевой, как твой чуть горьковатый блеск для губ. Твой шорох был созвучен древесному шёпоту и далёкому, почти призрачному шелесту волн. Море размыло бесконечно далёкий горизонт, что даже страшно было уплыть и провалиться в небо. Его выжженная темнотой синева зияла равнодушной своей нездешностью. Ты вилась кольцами в мертвенном блеске чешуи там, где не было ни намёка на свет, видимая поразительно-чётко. Тихий шум вокруг не прекращался, словно затопил собою всю округу. И я совсем не понимала, это меня безудержно призывали одичавшие, голодные волны или кокетливо кликала ты.       Шагать было боязно. Я стояла недвижно, пока не свело мышцы ног. Казалось, после неверного движения всё разрушится, треснет, как разбитый молнией ствол, и я упаду между землёй и небом, куда-то, откуда не возвращаются, откуда не смотрят на притаившихся зелёных змей. Но плотный, отчего-то чуть слышно пахнущий дымом туман потянул меня за лодыжки в свой белесоватый плен. Его набухающие клубы раздвинулись со звуком, подобным стону рвущейся ткани.       Я осознала себя на земле, почему-то вверх лицом, глаза щипало от конденсата. И я подумала: зачем всё это? Почему? Я приказала туману скататься в клубок и рухнуть в открытый космос. На небе не осталось даже мокрого следа.       Мы лежали с тобой в одинокой пещере за мёртвым, остановившимся водопадом. Из земли снизу и сверху, подобно клыкам, торчали острые, почти в мой рост кристаллы горного хрусталя. От них веяло болезненным, царапающим холодом, ещё более нездешним, чем небосвод. Я их даже не могла разглядеть, но чувствовала, как картинку на веках. Внутри вспорхнул, забился, как подбитая птица, порыв свернуться в кокон.       Мы не смотрели на звёзды. Вообще ни на что не смотрели, но, как ни отворачивалась, я видела, как извивается твоё тонкое тело, и знала, что и ты меня видишь.       Я никогда не интересовалась животными и совершенно не могла определить, не лишена ли ты яда, не вгрызёшься ли прямо в шею. Твоё неожиданно мягкое тело коснулось моего плеча, стремясь заползти на грудь. У тебя не было голоса, и вдруг с непредвиденным безразличием я поняла, что и у меня нет права на речь.       И, в общем-то, какая разница, рассудила я справедливо, скрыто ли в тебе дыхание смерти, ведь это ты, ты, само ощущение жизни. Я не могла бы уйти. Ты не могла бы пропасть. Прозрачные кристаллы разрушались, осыпая волосы колкой, щекочущей звёздной пылью.       Мы были там очень долго. Совсем не хотелось думать о вечности. Я знала, сколько бы ни тянулось, время, словно кусок колбасы, отрезало только минуту. Она пульсировала у меня между рёбер, стекала по всем костям сразу. В мышцах вибрировало какое-то непрочное чувство, отвратительная недосказанность, случающаяся только во снах.       Каменные стены расступались, растворялись, становились волнами, почти касающимися моих напряжённых пальцев. Пустое, истекающее молочным излучением небо расцвело полным месяцем, тяжёлым, как из свинца.       Мне хотелось сказать, хотелось спросить у тебя, забыться с твоим мелодичным смехом, тающим во рту, как расплавленный сахар. Волны оседали пеной у моих коленей, пока я, опустившись на них у самого края моря, пыталась найти в них хоть какое-то отражение. Поверхность воды не хранила ничего. Монотонный, шуршащий шум нарастал.       Ты, ничуть не смущаясь, обняла мою шею и запуталась в волосах, столкнулась взглядами с месяцем, гладила меня по голове своим хвостом, а потом поднялась высоко в небо, рискуя упасть, и вцепилась в обнажённый сияющий шар. Я почти перестала думать. Настолько всё выходило за грани моего понимания, за кромку даже подобия смысла. Словно молоко, выплеснувшееся на плиту, когда стоишь, и смотришь, и «Что с этим делать?»       Луна захрустела глухо, мерцая, как вот-вот перегорящая лампочка.       Я подставила тебе руки, чтобы было комфортнее нисходить с высоты. А ты разрезала мне вены оборванным лунным светом.       Я не помню снов уже третью ночь. Третью ночь я заворачиваюсь в твой пушистый плед. Ты ведёшь мне по голове своей осторожной ладонью, словно растворяя в минуте — снова. От тебя пахнет липой, и руки греет кружка чёрного чая. Я смотрю в него протяжные десять твоих прикосновений, с облегчением угадывая силуэты. Ты бездумно накручиваешь на указательный мой не такой уж длинный локон. И лишь на миг, на какой-то его осколок мне сложно молчать.       Ты касаешься моей щеки, объясняя: «Блёстки», и словно обнимаешь изнутри своей улыбкой. Материальная, тёплая, с телом человеческим, не заставляешь страдать от неприсутствия. Но я всё равно заглядываю тебе в глаза, наполовину ожидая лицезреть узкие, словно рассёкшие радужку, зрачки. Натыкаюсь на стандартную малахитовость и чуть расширенную, круглую черноту.       От того сна мне остались только ноющие запястья и два пустующих треугольных следа на месяце. Ты размазываешь трепетность вдоль синих подкожных линий подушечками пальцев.       Я зачем-то говорю тебе не кусаться. И слышу твой смех.