Я видел тебя на той стороне

      Я видел тебя на той стороне, когда подходил к спокойному морю, когда ноги лизала белая пена, когда чайки разрывали уши своим неистовым мычанием. Я видел тебя за водой, каждый день. Каждый день, когда приходил: днём, ночью, утром, ты всегда меня ждал, ты всегда был здесь.       Видел меня, улыбался, шептал что-то губами, чего я не мог разобрать — не слышал же. Да и как бы? Если я приходил трезвым, ты обычно не показывался. Наверное, думал, что трезвым я не поверю, что вижу человека под плёнкой журчащей воды, а пьяный может. Пьяный вообще может поверить во всё что угодно, особенно когда теряет.       Я тебя потерял? Навряд ли. Не было у меня таких: светлокожих, светлоглазых и темноволосых, которые улыбаются пьяным незнакомцам, будучи полностью трезвыми. Улыбка твоя так и манила к себе, я опускал руку, но проходил сквозь твоё тело: трогал только камни на дне, вязкие водоросли, и думал, что человек на берегу поместиться не может, и следовал дальше. Глубже, пока вода не хлестала в живот, а ты всё так же был рядом: плыл, смотрел, а потом останавливался. Переворачивался на спину и тянул, как к стеклу, свою ладонь, чтобы я дотронулся. Я трогал, но «снаружи», а когда погружался в воду, то тебя не видел, не чувствовал. Ничего не было. Никого не было, только сложная мозаика бликов и отражений, которые складывались в красивого, никогда раньше мной не виденного человека.       Я опускался к воде губами, и ты подплывал. Но я целовал только солёную воду, а ты так и оставался на той стороне.       Я так и прихожу бухой к воде, смотрю на тебя. Когда совсем голову сносит, я кидаюсь в воду, надеюсь, что буду рядом с тобой, но тебя никогда рядом нет, ты всегда не-здесь. Далеко от меня. Под водой только смазанные очертания грязно-синего цвета, а на поверхности твоё извиняющееся лицо. Так и хочется коснуться, погладить, поцеловать в светлую, нежную кожу. Не сомневаюсь, что она нежная, не сомневаюсь, что мне понравится, даже если весь ты будешь как осьминог, которому не повезло оказаться на поверхности.       Лучше бы меня этот осьминог взял в свои путы, обвязал своими щупальцами, присосался присосками и затянул с тяжёлой головой на дно морское. Только бы быть там, где всё возможно.       Такое лирическое настроение и приветствовало, когда я напивался, когда уходил от друзей с улыбкой до ушей, а к морю приходил с поникшим взглядом и продрогшим телом, которое рассчитывало, что в холодной воде будет кому его согреть. Но не было. Только паззл, только отражение.       Иногда ты сам хочешь коснуться меня: тянешь и тянешь руку к моим ногам, но пальцы никогда не достигают штанов, или, наоборот, стремятся на поверхность: рука исчезает, но на поверхности не появляется. Такая вот для нас двоих ирония.       — Как к тебе попасть? — спрашиваю я, а ты не слышишь. Только улыбаешься с каплей вины и вьёшься вокруг меня.       — Опять? Опять ты пил?! — орёт мама, когда я возвращаюсь домой, мокрый. Но от моря уже успело всё сойти, весь ты, весь запах йода, рыбы, водорослей, осталась только влага по плечи.       — Я уже трезв, — говорю и закрываю дверь.       — Я тебе сказала прекращать! Почему ты продолжаешь?       — А почему нет? — Я прохожу мимо неё, кроссовки оставляю мокнуть на пороге.       — Ты сдохнуть хочешь?! — орёт ещё громче она, хотя казалось бы, куда ещё. — И к морю ходишь! Зачем ты ходишь?.. — не выдерживает, срывается, прижимает руки к груди и замирает, пустыми глазами глядя на меня.       — Не собираюсь я умирать, ма, что ты в самом деле? — Хочу подойти, но она делает от меня шаг.       — Вали, — так и говорит, а я вздыхаю, — катись к чёртовой матери! Чтобы глаза мои тебя не видели! За отцом своим пойдёшь, а со мной — со мной что будет, ты подумал?!       Я и валю, в свою комнату на втором этаже. Это мама от обиды, не потому что на самом деле хочет. Я же на самом деле не хочу умирать. Отца я не знал или его знал тот я, который сейчас уже ничего не может вспомнить. В море утопился. Такая история. Для матери — боль, для меня — неприятный факт, но я никогда не думал о том, что если пойду за тобой, то отправлюсь на тот свет. Нет. Я планировал достать тебя на этот свет, верно? Будешь ходить со мной по одну сторону, по каменному пляжу, вдыхать морской воздух, греть свою руку о мою.       Наступала осень, погода портилась. Чаще шёл дождь, чаще был повод выпить с друзьями, а потом пойти искать тебя. В дождь, наверное, совсем одиноко: никакого солнца, никакого голубого неба, только непроглядная серость. Ты всё так же ждёшь меня, подплываешь, как рыбка, улыбаешься мелкими зубами, а я иду по воде за тобой, всё так же пытаюсь тронуть и всё так же мои пальцы скользят сквозь твою бледную кожу.       Море неспокойно. Ему тоже одиноко? Должно быть. Одиноко и грустно, поэтому поднимает волны, привлекает внимание, а я тебя теряю, всё реже вижу, потому что наш с тобой передовой экран постоянно даёт сбои.       Волны толкаются, как люди в супермаркете, каждая хочет меня повалить под воду и не дать вынырнуть. Может быть, и шторм скоро придёт. Главное, не пропустить объявление. А тебе… тебе страшен шторм? А если он унесёт тебя? Сотрёт? Если я тебя больше никогда не увижу? Если больше ничего не будет? Никогда не будет? Я хочу наклониться, но ещё одна наглая волна толкает в спину, и я ударяюсь лицом о воду, немного попадает в рот. Я пытаюсь встать, отталкиваюсь от дна, но волны расходятся сильнее. Я не могу их победить, а тебя нигде нет — всё перемазано. Вода в горле. Одна проблема — если проглочу, другая — если попадёт в лёгкие.       Я сражаюсь с невидимым, но очень сильным врагом, с тем самым осьминогом, о котором мечтал. Он пришёл за мной, обвил руки, ноги, шею, лицо. Вот ты и решил меня забрать с собой, чтобы мы были по одну сторону… А мама? Вот чёрт… получится так, будто бы я специально… Нет, подожди! Дай хоть маме скажу, что я ухожу! Надо хоть письмо оставить! Хоть что-то! Но ты — или вода, или осьминог, не слушаешь, терзаешь, и я понимаю, не выплыву, не дотяну. Я готов сделать вдох под водой.       — Я ещё никогда такого не делал, но сделаю! Давай, блин, просыпайся!       Осьминог отпустил, медленно дал мне уйти, а потом кто-то или что-то потянуло наверх.       Мне прилетает на щеке, и я делаю вдох, открывая глаза, а передо мной светлокожий, светлоглазый и темноволосый.       — Твою мать! — чуть не отскочил он. — Не пугай так! — Весь мокрый, дрожащий, а дождь делу никак не помогает. — Повезло, что водой не наглотался.       Я задержал дыхание надолго, чуть ли не навсегда. Не успел хлебнуть, а он? Он меня достал?       — Ты с ума сошёл, в такую погоду в море кидаться? — строго сказал он, поджимая губы.       — А ты? — Он ведь тоже бросился за мной.       — Ну я важным делом, между прочим, занялся! Мне теперь за это медаль должны! — Он заправил волосы и улыбнулся широко. — Ты как?       Один в один как отражение в воде, что плавало рядом со мной.       — Ты вылез из воды?       — Чё? — улыбка тут же угасла. — Головой ударился? Надо в скорую звонить… — Он было потянулся за спину, но я присел и сам не свой коснулся его щеки. Нежная, мягкая, не как у рыбы. — Ну я тебе это позволяю, только потому что ты не в себе. — А я его не отпускал, трогал, мял, даже второй рукой взял.       Будто и человека никогда не видел, никогда не трогал, а он настоящий. Передо мной.       — О, телефон сдох… — разочаровано замечает он, пока мои руки жмут его лицо.       — Извини…       — Да ладно, я же сам бросился. — Смотрит на меня. С волос течёт, ресницы склеились.       — Можно тебя обнять? Я давно…       — Только потому что ты… — было начинает он, но я понимаю, можно, и обнимаю крепко-крепко, ощущая тонкую спину, острые плечи.       И так хорошо на душе. Сам вылез из воды. Перешёл на мою сторону.       — Может, у тебя телефон работает? Думаю, в больницу всё-таки надо.       — Как тебя зовут?       — А ты на своей волне…       — Ага… — Я прижимаюсь к его шее и закрываю глаза.       — Мики.       Я вздыхаю со смехом.       — Блин, а я не Мини…       — Если бы не твоё состояние… — в третий раз он хочет повторить, но замирает. — Если ты Скрудж Макдак…       Я смеюсь, а потом парадирую Дональда. Так и говорю, это единственное, что я могу повторить, а Мики хохочет, хлопая меня по спине и прижимая к себе.       — Так и быть, это представление дороже всех денег!       Никогда бы не подумал, что с тобой мы будем говорить про обитателей Мышиного дома, и почему? Потому что я помню, что, когда был маленьким, кто-то до боли знакомый мне тоже любил о нём поговорить и спародировать Дональда Дака.       — Но в больницу всё-таки надо, да, Дональд?       — Да, Мики…