Устал

Тишина, разпролзавшаяся по квартире уже добралась до небольшой комнатки-мастерской, в которой сейчас, даже в постоянстве, царил бардак. Её владелец, привыкший к тому, что за приходом сожителя тишина никогда не следовала. Обычно он скоро разобрав вещи начинал бродить по комнатам, ворча из-за немытой посуды в раковине, иногда на воздух, в котором витала едкость растворителя для масла, и тут же ходил открывать окна по всей квартире. Заходя в мастерскую, он стучал два раза, предупреждая что заходит, каждый раз смотрит на одно и то же белое пятно на пороге, одинаково перешагивает-перепоыгивает через него, хватаясь за рядом стоящий мольберт, чтобы не упасть в груду бумаг. Потом он, всё также глядя к себе под ноги и кажется, не смотря даже украдкой на своего наблюдателя, пролезал через наставленные друг на друга рамы, ящики с разнообразным содержимым — от пенопласта до стареньких деревянных палитр, среди которых были и одноразовые бумажные и иногда цепляясь одними пальцами за чужие плечи, проходил к окну. Поднимал ногу, ставил её на табурет с наброшенными на него тканями, кои назывались пространным и грубым художественным словом, опирался, приподнимался, что он едва касался пола, а руками тут же, но аккуратно и точно хватался за оконную раму, откидывая на себя окно и в одну секунду разворачивался, спрыгивая на пол с поистине кошачьей грацией. В те роковые миллисекунды, когда окно оказывалось позади него, солнечный свет ложился тонкой кромкой на его волосы, а солнечный шар становился ореолом позади его головы, движения как будто становились плавнее, точнее и особенно живее, ведь к тому моменту он шагал именно в сторону своего растрёпанного и счастливого наблюдателя. Оказываясь уже за спиной художника он останавливался, вглядывался в полотно и в наивной слепоте не замечая своих черт в женском портрете, уходил, что-то вместе с тем приговаривая. Но сегодня не тот случай, тишина уже не только расползлась, она начала прилипать к стенам и рукам, давить на уши и запугивать. Грантер оставил свою работу, вытирая руки об уже давно грязную салфетку и вышел из комнатки. Следующую дверь он отворил тихо, остерегаясь чего-то, но уже распахнув так, что можно было пройти самому, заметил недосвернувшийся на кровати клубок всё ещё в уличной одежде, как будто бы он хотел в этот момент закрыться от всего в клубочка из кучи всего и просто уснуть, никому не докучая и следовательно в спокойствии. Эр сел на кровать, подтянул его к себе и постарался снять с уставшего Анжольраса тяжёлую кофту, а потом и носки. Все ненужные в тот момент тряпицы полетели в кресло у стола, а их владелец сейчас спокойно сопел на груди у черномазого, до того уставший, что даже не пытался противиться странным жестам заботы со стороны обыкновенно ленивого сожителя. Последний же, предполагая, что Анжо засыпает, если ещё не уснул, как мог накрыл его покрывалом с кровати последнего, едва не вырывая бедную ткань из-под мужского тела. Грантер обнимал его словно малого ребёнка — младенца, который только что успокоился после долгой истерики. Вглядывался в потяжелевшие черты лица, и борясь с желанием тонко очертить границы тёмных кругов рядом с глазами. Когда ещё можно видеть и чувствовать у себя на руках Аполлона, понимать, что он возможно не противится не из-за одной только усталости, а невесомого доверия к этому раздолбаю, которого своими же сильными руками однажды встряхнул и вытянул на поверхность жизни? Солнце, спасшее Икара, сейчас засыпало у него на груди. — Эр, ты чего? — сквозь голос прорывалась хрипотца, с которой отчаянно боролись, о чём можно было судить по тому, что Анжо понял, что сейчас происходит и начал ворочаться, приподнимаясь. — Аполло, спи, всё хорошо — Грантер снова боролся с тем, чтобы не сказать это в чужие волосы, касаясь губами макушки — ты устал, спи. В довершение своих слово он лёг на чужую кровать и обнял покрывальный кокон с Анжольрасом внутри. Возможно, ему будет тепло и он уснёт? У последнего заиграли веки: он хотел спать, но всё ещё этому противился, тогда-то Эр и позволил себе коснуться век последнего.Очерчивая темноту под глазами, он успокоил "противного ребёнка" (от противящийся), и в последний раз ловя слабо удивлённый взгляд, снова обнял кокон со своим Солнцем внутри. Эр перевёл взгляд на окно: вечер заливал всё небо мраком, но звёзды ещё не проступали. Возможно завтра у него будет долгий и странный разговор, а возможно глупый Аполло примет это за усталый бред и вовсе забудет о том, что о нём позаботились.