the deal's done

— Здесь свободно? Кевин бросил мертвый взгляд на говорящего. Эллисон. Она выглядела почти так же ужасно, как Рене: черноглазая, с запекшейся кровью в уголках ноздрей. Между посадкой в ​​автобус и настоящим моментом она собрала волосы в хвост, как перед игрой. Кевин не мог понять, как ей удалось сделать так аккуратно; она и ее компания смотрели на него с таким ужасом и откровенным недоверием, когда вытягивали из него секреты Нила и Мориямы, а их руки тряслись в потоке проклятий. Кевин недоумевал, как это изменило их отношение к нему. Если его несчастный вид принес им хоть какое-то ощущение победы: вот сидит Кевин-чертов-Дэй, сбитый с ног мальчишкой, который едва доставал ему до ключиц. — Проспорила? — спросил он непринужденно, как бы между делом. Менять обличья было по-прежнему легко, как и прежде. Прямо сейчас он был в подвешенном состоянии, лавируя между Сыном Экси и Эдгаром Алленом 2.0: спокойным, уравновешенным, жестким, тусклым, холодным. Он не знал, как быть Кевином Пальметто, и не думал, что хотел бы, если это означает, что ему придется справляться с новой петлей на горле. — Если так, можешь уйти. — Грубо, — Эллисон не двинулась с места.— Вышел бы дерьмовый спор. Кевин отвернулся, уставившись на отблеск стекла автобусного окна. Лисы никогда не играли хорошо ни на поле, ни за его пределами; он не понимал, почему они беспокоятся об этом сейчас. — Почему ты здесь, Рейнольдс? — Здесь, — она указала наманикюренным ногтем на кожаное сиденье рядом с ним. — На нем, мое имя. Кевин не стал утруждать себя ответом. Эллисон не стала его дожидаться. Она села рядом с Кевином, соблюдая небольшое расстояние между ними. И, наконец, причина, по которой она вообще пришла к нему: — Когда вернемся, зайди ко мне. Я нанесу макияж, — Эллисон указала на его шею, не отводя взгляда от его головы. — Вот. Договорились? — это было предложение и приказ одновременно, и Кевин по тону понял, что спорить бесполезно. — Ладно, — ответил он, и снова возникла тишина. — Больно? — голос Эллисон звучал уныло. Она, вероятно, уже знала ответ: это было чертовски больно - синяк поверх синяка, из-за которых ужасно трудно говорить, но которые просто не могли сравниться с тем, что сгорало дотла в его груди. Пять пальцев, прижатых к горлу, были не самыми страшными отметинами на его теле, но почему-то самыми неприятными. — Ты как думаешь? — ответил Кевин, каким-то образом умудряясь говорить ровно, несмотря на спазм в горле. Эллисон посмотрела на него удивительно спокойным взглядом для человека, который сражался лицом к лицу с Сетом и другими презренными игроками: — Я думаю, — сказала она, выпятив губы на последнем слове. — У тебя, Кевин Дэй, разбито сердце. Это было не то словосочетание, которое он бы использовал, ни сейчас, ни когда-либо. Так что когда он смеялся, мучительно и грубо, мог ли Рико винить его? Мог ли Эндрю? — Приму за согласие. — Эллисон откинулась на спинку. — Ты ничего не знаешь, — сказал Кевин продолжая смотреть в окно. Ему показалось, что в отражении он увидел ее усмешку. — Может быть, — ответила Эллисон. — Но только что, я выиграла три ставки и знаю, как ты на него смотришь. Так что, возможно, я кое-что, да знаю. Кевину хотелось распахнуть двери автобуса и позволить дороге захватить его. Пусть пыль заслонит его: — Ты. Ничего. Не. Знаешь. Тогда Эллисон повернулась к нему и улыбнулась той улыбкой, которая убедила бы Эндрю забрать ее в Колумбию, как и было с Рене, Дэн и Мэттом, если бы он увидел её впервые. — Кое-что, — сказала она, голос пригвоздил его, заставил выдумать еще одну ложь. Кевин не ответил. Он не сказал «ладно». Сегодня он исчерпал свои возможности и не хотел, чтобы от него требовали еще чего-нибудь. Поэтому он снова развернулся, впился взглядом в спинку сиденья Мэтта и не проронил ни слова до конца поездки. Когда они прибыли в кампус, Ваймак заглушил двигатель, встал с водительского места, не позволил остальным лисам уйти и бросил на Кевина многозначительный взгляд, на который тот не ответил. Он просто поднялся со своего места, машинально взвалил сумки на плечи и первым вышел из автобуса. Никто не спрашивал, почему. Эллисон последовала за ним, бросив краткий и многозначительный взгляд на Рене и Дэн. Она ухватилась за его рукав и направила в сторону общежития. — Я знаю, куда идти, — сказал Кевин, глядя на ее руку. Прикосновение было ненавязчивое, но легкое и нежное, и это его смутило. Он не был стеклянным. Он не был хрупким настолько, чтобы к нему проявляли милосердие каждую минуту. Он пережил десятилетие Эвермора и Рико и будь они прокляты, он и это переживет. — Я знаю, — сказала Эллисон, что стало точным словесным вмешательством в водовороте его молчаливых обвинений. Она не отпустила его, а вместо этого взяла его за руку и соединила их. — Я не хочу, чтобы ты сбежал. — И куда мне бежать? — Кевину снова захотелось рассмеяться. В горле пересохло. — Куда угодно. Кевин отчаянно хотел, чтобы этот день поскорее закончился. — Я не Нил. — Очевидно. Если только ты не хочешь сжечь и свой номер тоже? У Кевина перехватило дыхание, и Эллисон в полном молчании проводила его до комнаты в общежитии, которую она делила с двумя своими лучшими подругами. Она отпустила его, чтобы подобрать ключи и отпереть комнату, придержала дверь и бегло осмотрела его. — Возможно, ты захочешь сначала взять вещи из комнаты, — сказала она, и это настолько удивило, что он дважды моргнул, глядя на нее. — Что? — непонимающе переспросил он. — Полотенце, нижнее белье, футболку. — Эллисон объясняла на пальцах, прежде чем начать жестикулировать всей рукой в направлении коридора. — Ты сейчас примешь душ, я приведу себя в порядок, потом «припудрим тебе носик». После можешь упасть замертво или нет, неважно. Пока ты здесь, — Эллисон указала большим пальцем себе за спину. — Я тебя не побеспокою, как и все остальные. Кевин решил оставить в покое эти два искаженных предложения и вместо этого спросил: — Кто «все»? — Тренер, — ответила Эллисон. — Мэтт, Дэн, Рене. Даже Ники. Особенно Аарон. Исключаем Эндрю по понятным причинам. Кевин не мог найти в себе силы дышать. Не мог найти в себе силы поверить, что они будут так сильно волноваться, ни когда Нила допрашивали ФБР (к чему лисы были не готовы), ни когда они смотря на него, видят пьяницу, труса и лжеца. — Почему ты ради меня вообще стараешься? — наконец он сказал, его голос надломился, тихий, почти неразличимый, но неизменно слышимый. Почти резкий, чтобы сбить всю его спесь. Если Эллисон и могла смягчиться, несмотря на черные глаза, черную кровь и все остальное, то это было в руке, которую она подняла, положила на его плечо и сжала; быстро, яростно, c опасным обещанием. — Даже ты не заслужил того, что этот монстр с тобой сделал, — сказала она, понизив голос, и, возможно, Эндрю следует незамедлительно пересмотреть свою способность судить о людях, потому что она была именно такой, какой он ее не считал. Перед глазами пронеслись воспоминания. Ему показалось, что он видит отметины, которые Эндрю оставил на ее шее много недель назад, зрение стало рассеянным. Он не мог об этом высказаться. Он вообще ничего не мог сказать. Все, что у него есть — это рука Эллисон на его предплечье, легкая и яростная, как измятая бумага, та самая, которая погубила его. — Ты - Лис , — сказала ему Эллисон, как будто этого было достаточно, как будто это объясняло все, что он не мог предать. Она задержала свою руку на нем еще на мгновение, прежде чем убрать. Взгляд, который она бросила на него, был оценивающим, решительным и почти презрительным. — Не забывай об этом. В горле образовался ком. Он полагал, что никогда не сможет убежать от этого, так же как не смог Нил. — Хорошо, — сказал он, если это и было приглушенное карканье согласия, сорвавшееся с его губ, Эллисон не испугалась. Мягкое милосердие. Она махнула ему рукой: — Кыш. Дверь будет открыта, когда твой королевский зад соизволит вернуться. Кевин с онемевшими пальцами вошел в комнату, которую делил с Ники и близнецами. По пути в ванную он миновал уголок Эндрю и выгнал из ноздрей затяжной сигаретный дым. Закрыв дверь ванной, он очень осторожно отвернулся от широкого висячего зеркала и разделся, быстро и умело, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он все еще мог различить мутные пятна синяков на теле, оставшиеся после беспорядков. Самые заметные из них посинели и обвились вокруг его шеи, как солнечные блики. Кевин сбросил нижнее белье, зашел под душ и повернул ручку на максимальную температуру. На спину хлынула жуткая вода, почти болезненная, вызывая волдыри, он не мог заставить себя двигаться. Ему было все равно. Я это заслужил, - подумал он. Потом тише, слабее. - Ха. «Любимый сторожевой пес наконец-то огрызнулся», - голос Рико зашипел в глубине его глаз, и Кевин с размаху плюхнулся в холодную воду. Резкая, безжалостная разница температур заглушила смех в глубине глаз. Руки Кевина нашли шею. Он надавил тыльной стороной ладони на ключицу, затем на адамово яблоко. Это было больно. Конечно, больно. Он надавил сильнее, пока не почувствовал, как перехватывает дыхание, а в голове темнеет от тревоги. Он подумал об Эндрю, бледно-золотистом и скучающем, раскрасневшемся и разъяренном в том крошечном гостиничном номере; он подумал о Ниле, избитом и изуродованном настолько, что руки почти полностью покрылись белой коркой, но все еще способном остановить Эндрю на полпути. Даже не прикасаясь к нему, ладони закрывали обзор Эндрю с обеих сторон, словно возводя идеальный барьер между ними и остальным миром. Он подумал об Эндрю, зажавшем его у окна автобус, рычащем на него, прижимающем кончики пальцев к его пульсирующей вене, его поджатых губах, обрамляющих блестящие клыки. — Говори, или я вырву из тебя секреты, — выплюнул он, широко раскрыв глаза, ничего не прощая, оставаясь безжалостным и бескомпромиссным, и Кевин смог уловить точный момент, когда они оба поняли, что их обещание кануло в лету. Эндрю выбрал Нила. А Кевин? Он чуть было не сказал: пожалуйста. Интересно, что бы тогда сделал Эндрю? Закончил работу, - ответил тихий злобный голосок в нем, и Кевину пришлось смеяться до головокружения, стряхивая когтистые пальцы. Он опустился на потрескавшуюся керамическую плитку, и ему очень захотелось умереть. Кевин не знал, как долго он оставался там, сжавшись в собственных объятиях, царапая ногтями горло и чувствуя, что его жизнь подходит к концу на обрыве спасательного троса. К тому времени, как Кевин с ободранной и красной кожей вернулся в женское общежитие, Рене, Дэн и Эллисон уже были там, лежали на выцветших неоновых подушках, склонившись каждый над своими ранами, у ног лежали раскрытые аптечки первой помощи. У всех троих было, вероятно, пять подбитых глаз и шестнадцать неглубоких рваных ран. Эллисон первой обратила на него внимание: — Я уж было подумала, ты наконец-то решил покончить с собой, — сказала она ему. Рене недовольно хмыкнула. Кевин слегка пожал плечами, не возражая, и потряс бутылкой недопитой водки, которую достал из холодильника. — Пока не допью, нет, — ответил он, и на ее лице промелькнуло легкое отвращение. — Не могу тебя винить. После сегодняшнего дня мне действительно не помешала бы крепкая выпивка. — Голос Дэн. Когда он повернулся к ней лицом, из ее рта вырвался ошеломленный звук. — Черт, Кевин, — сказала она, широко раскрыв глаза на его шею. Он не был уверен, как часовой душ повлиял на его лицо в целом, но из-за жары, холода и жестокого трения следы, вероятно, сохранились. Ногти у него были острее, чем у Эндрю. — Что? — спросил он. Перебивая. Он не нуждался в жалости или банальностях. Ему не нужно было от них того, в чем нуждался Нил, или того, что, несомненно, было у Нила: их молчаливая и непоколебимая поддержка. Дэн просто уставилась на него в ответ, шок, отвращение и - гнев? - мелькали в ее темных глазах, прежде чем Рене демонстративно откашлялась. — Привет, Кевин, — сказала она в качестве вежливого вмешательства. Кевин перевел взгляд на нее и вместо ответа просто поднес водку к губам. В это время Эллисон закончила накладывать последнюю квадратную повязку на глаз и теперь отправляла таблетки в рот, запивая их водой. Или очень, очень прозрачным алкоголем. Обезболивающие, наверное. — Вон там, — сказала Эллисон, сглотнув, не глядя на него, указала в конец коридора. Он почувствовал прилив благодарности. — Последняя дверь справа. Моя комната, если забыл. Кевин вытер рот рукавом, кивнул ей и пошел прочь, избегая пристального взгляда Дэн и слегка грустного взгляда Рене. Дверь открылась в розовую комнату с пышным красным ковром и кресло-мешками по углам. Еще до того, как он включил свет, неоновый блеск был по всюду. Он сделал еще один чрезвычайно большой глоток из своей бутылки. — Подвинься, — сказала Эллисон позади, и Кевин изо всех сил старался не вздрогнуть и на рефлексах стукнуть ее. — Милая комната, — сказал он. — Ты и так уже достаточно за всю свою жизнь врал, тебе не кажется? — Эллисон взяла косметичку, не удостоив его ни единым взглядом. Кевин не стал утруждать себя ответом. Никто из них не воспринял извинения должным образом. Однако, прежде чем он успел сделать еще один глоток, раздалось: — Не топчись у моей двери, Дэй. Заходи или убирайся. Он впихнул себя внутрь, в основном потому, что не хотел оказаться снова в компании Рене и Дэн. Он прикрыл за собой дверь и услышал, как древо закрылось, словно стальные прутья. Кевин с мрачным, каменным лицом, повернулся к Эллисон, которая теперь держала в руках баночку с пудрой и широкую кисточку. — Сядь, — сказала она. Он чопорно уселся на ближайшее кресло-мешок. Он держал бутылку двумя руками, сжав все десять пальцев, наслаждаясь прохладой, которая просачивалась в его ладони. Эллисон устроилась перед ним, поставив туалетный столик перед собой, зеркало отклонилось в сторону. Ее взгляд метнулся к его горлу, затем к глазам, и Кевин понял, что это вызов, когда увидел его. — Позволишь мне это сделать в относительном спокойствии? — спросил она. — Уверена, что хочешь, чтобы я дал обещание, которое не смогу сдержать? — Кевин стрельнул в ответ. Он откинул голову назад и посмотрел ей прямо в глаза, будучи недостаточно трезвым, чтобы удержаться от высказывания: — Делай все возможное, Рейнольдс. Я был у Эндрю три часа назад. Она зажала рот, поджала губы и, не сказав больше ни слова, сняла крышку с банки. Кевин возвел глаза к потолку. Первый взмах кистью заставил его левую руку сжаться в кулак. Второй заставил его плечи приподняться. Третий заставил Эллисон полностью остановиться, движение было обвиняющим и резким от раздражения. Каким-то образом, глупо до безумия - из всего мирского - это вывело его из себя. Кевин вырвался из ее хватки, сила его рывка была достаточно сильной, чтобы сбить его с края кресла-мешка. Он хотел убежать, и ему нужна была твердая почва, поэтому он уткнулся лицом в отвратительный красный ковер, его тошнило. Здесь не хватало воздуха, нигде не хватало. Эндрю не было рядом, чтобы спрятать голову между колен, потому что Эндрю довел его до такого состояния, и Эндрю не мог собрать его воедино. Не теми руками, которыми он душил Кевина. Черт, подумал он, услышав, как Эллисон зовет его по имени. Черт, черт, черт! Чья-то рука скользнула в его спутанные волосы и потянула их, и это... это заставило испуганное, разрушенное существо внутри него взвыть. Он вскрикнул и отпихнул руку, фактически смещая захват. — Не прикасайся ко мне, — сказал он, и кровь закипела у него в жилах, заглушая усмешку Рико. Все, что он мог видеть - тусклый красный цвет, растекающийся под его пальцами, по шее и по разуму, словно тяжелая рука, которую невозможно стряхнуть. — Не прикасайся, — повторил он, в своем ужасе и отчаянии позвал единственного человека, которого мог: — Эндрю. Эндрю, где он? — Кевин, — чей-то другой голос, мягкий и твердый, и уж точно не тот, который он хотел, прорвался сквозь пелену. — Ох, Кевин. — Черт, — выдохнул он, уткнувшись в локти. — Он нужен мне, — сказал он, почувствовав влагу на своих щеках, грехи на языке, ненависть в сердце и боль шрамов. — Ты нужен мне, Эндрю. — Его здесь нет, — снова тем же голосом. — Мне жаль, Кевин, но Эндрю здесь нет. Он издал еще один звук, маленький, безнадежный, потому что знал об этом. Он осознавал. Иначе зачем бы он был здесь, переживая чертов нервный срыв в комнате Эллисон Рейнольдс? — Я знаю, — произнес он почти неузнаваемым голосом. В конце концов он решился. Слишком много разговоров, криков, желаний или ошибок. Казалось, целую вечность Кевин прятал лицо в темноте, уткнувшись в пол. В конце концов, заложенный нос заставил поднять голову. Рене сидела чуть поодаль от него, скрестив ноги и молча уставившись на свои колени. Она водила большим пальцем по своему серебряному крестику, шевеля губами в молитвенном жесте. Эллисон нигде не было видно. Дэн тоже. — Хэй, — сказала Рене. Кевин посмотрел на нее, и она взглянула в ответ. — Где моя водка? — спросил он бесцветным голосом. Голос словно раскололся надвое, сорвался и пропал. — Пролилась, — ответила Рене. — Прямо рядом с тобой. Эллисон пошла за полотенцами. Кевин огляделся по сторонам; он и представить себе не мог, что пол такой мокрый, и что у него горят щеки. Баночка Эллисон была опрокинута, темная пудра рассыпалась по ковру, и Кевин слегка поморщился от чувства вины. Беспорядок будет трудно убрать. — Извини, — заставил он себя произнести. — Я помогу прибраться, а потом уйду. — Ты можешь остаться, — сказала Рене. — Правда. Мы не против. — Я так не думаю, — ответил Кевин, уставший от нее, от всего этого. — Единственный человек, способный уладить мои проблемы, уже ушел. Так что, я тоже уйду. — Тебе нельзя сейчас оставаться одному, — парировала Рене, осторожно переступая через сказанное. — Можно, — ответил Кевин. Он сел, чувствуя головокружение от расстояния между ним и полом. — Я так и поступлю. — Кевин, — в голосе Рене звучало едва заметное предупреждение. Кевин лишь бросил на нее унылый взгляд. Все чувства в нем иссякли, оставив лишь иллюзию того Кевина Дэя, в которого он пытался превратиться в Университете. Он почувствовал, словно два скрюченных мизинца: Рико на мгновение прижался к нему, нарушенное обещание Эндрю. — Что будешь делать? — спросил он, указывая на свои синяки. — Хуже этого все равно не будет, — и он улыбнулся. Было ужасно, будто все держалось только на зубах и костях. — Ты не в порядке. — сказала Рене ровным тоном.— Останься. Мы не будем тебя удерживать, если захочешь уйти, но не делай этого. В одиночку ты не добьешься успеха. Это было похоже на то, что сказал бы Хозяин, подражая отцу. Или Жан, в качестве последней попытки заставить остаться в Гнезде. Он все равно ушел. — Я в порядке. — сказал он и встал, покачиваясь лишь мгновение, прежде чем удержаться на ногах. — Да, точно. — прозвучало в дверях. Эллисон, сжимающая рулон бумажных полотенец и бросающая равнодушный взгляд в сторону Кевина. — Сядь обратно, вундеркинд. — Пошла ты, — сказал он, словно в насмешку над собой, колени подогнулись, и он рухнул обратно на пол, промахнувшись на несколько дюймов от кресла-мешка. — Господи, ты не в порядке, — сказала Рене по близости и Кевин понял, что теперь она гораздо ближе, чем раньше. От этого ему стало невыносимо холодно. — Не. Трогай. Меня, — процедил он сквозь зубы, отказываясь поднимать взгляд. К концу предложения его голос почти полностью затих, сменившись едва заметными нотками презрения. Он зажмурился, заставляя себя дышать. — Детка. — Голос Эллисон звучал как явное предупреждение. Рене не ответила, но Кевин послушно услышал, как она отошла в сторону. Он с усилием расправил плечи, ослабил хватку на ковре и снова сосредоточил внимание на своей груди, теперь, когда никого из них не было поблизости. Дыши, приказал он себе. Он попытался: сделал жалкий выдох, который, он был уверен, они обе услышали. Он втянул воздух, затем выдохнул. Повторил процесс. Его зубы стучали при каждом затяжном вдохе и выдохе, язык был толстым и распухал во рту. — Все в порядке, — наконец сказал Кевин спустя пять минут. Его голос был таким разбитым и хриплым, что он сомневался, будет ли вообще говорить к тому времени, когда Нил вернется. Если Рене или Эллисон и были здесь, тишина указывала на обратное. Пока Эллисон тяжело не вздохнула и сказала: — Заткнись, пижон. — Принесу тебе воды, — сказала Рене. Мимо него прошли чьи-то ноги в носках, дверь открылась и закрылась. Кевин не слышал, как она двинулась, но каким-то образом тень Эллисон оказалась прямо над ним. Прежде чем он успел зарычать или захныкать, она сказала: — Я не собираюсь тебя трогать, Дэй. Просто сядь поудобнее. Кресло-мешок прямо у твоей головы. Облокотись на спину. — голос Эллисон смягчился. — Я не прикоснусь к тебе, поверь мне. От этого утверждения у него внутри все сжалось. Он медленно разжал челюсти и дюйм за дюймом поднялся с ковра. Левой рукой он ухватился за зернистую текстуру кресла-мешка и, ухватившись посильнее, с огромным трудом подтащил к себе. Оно был мягче ковра и немного удобнее. У него не хватило сил сдержать резкий выдох, вырвавшийся изо рта. —Лучше? — спросила Эллисон. Кевин что-то неразборчиво пробормотал в ответ. Каким-то образом он понял, что она закатила глаза. В дверь постучали, два громких стука костяшками пальцев. Эллисон встала, дверь открылась и закрылась. Ноги Эллисон подогнулись, ободранные коленки хрустнули, когда она присела на корточки. — Выпей, — сказала она. Кевин повернул голову в сторону и увидел принесенный Рене стакан воды. Он послушно поднял ладонь, и Эллисон передала ему чашку, не задев его. Он быстро выпил, опрокинув стакан словно рюмку водки. Когда он закончил, перевернул его на бок, облизнул губы, погрузился в кресло, снова впав в ступор. Некоторое время никто из них не произносил ни слова. — Определенно, что-то да знаю, — сказала Эллисон мягко и мимоходом, что заставило Кевина рассмеяться. — Ты ничего не знаешь, — сказал Кевин, и на этот раз она оставила за ним последнее слово.