Поэзия без слов

Использовать рот, чтобы говорить; использовать губы, язык, целую систему из звуков, зарождающихся в гортани и завершающихся механическими движениями челюсти, но не исчезающих совсем, а продолжающих жить в колебаниях воздуха. В сжатии и разряжении среды, в затухающих так быстро и неоправданно долго словах, колких и ядовитых, потому что иными не выразить столь же игольчатые чувства. Иными не выразить – остаётся разбрасываться обвинениями и стыдить за вопиющую импульсивность, ведь поверхностно знать о плане – это одно, а ощущать последствия в собственном вероломно дрожащем голосе – совсем, совсем другое. Использовать рот, чтобы не говорить; чтобы приоткрывать его и не издавать более ни звука, когда спастическая афония мешает членораздельной речи, и ты только и можешь, что безмолвно хлопать губами, потому что спазм перекрывает не только голос – изнутри наружу, – но и само дыхание – снаружи внутрь. Стоять длительные мгновения без возможности совершить инспирацию – то есть, сделать обыкновенный вдох, конечно же, если потрудиться и всё-таки заставить себя внутренне перевести медицинский термин общепринятыми словами. Тем самым помочь себе успокоиться и призвать эндокринную систему к порядку, но даже это не способно исправить последствия нахлынувшей на тело волны, адской смеси из гормонов при виде его – живого. Использовать рот, чтобы целовать; чтобы сорваться с места и рассказать то, что сказать невозможно. Сказать о переживаниях и страхе, сказать об облегчении, сказать о нетерпении и желании – сказать иначе, ведь Веритасу испокон веков суждено ненавидеть вербальный способ выражения чувств. Ненавидеть – или попросту не уметь исторгать из себя что-либо иное, кроме презрения, а презрение – это то, что к Авантюрину давно не применимо, ещё с тех пор, как случилось поцеловать его впервые и признаться себе в небезразличии. В Веритасе – презрение к вытекающим из сосудов человеческих тел эмоциям, презрение к поэзии, что проецирует вытекающие из тел эмоции наружу, вербально и текстовыми стихотворными формами. Формами, где в идеальном, неукоснительном совершенстве всё точно математически рассчитано; расставлены ударения в чётком ритме, заложены паузы-цезуры между слогов. Формами, где до́лжно подобрать паттерны и вписать слова в детальную конструкцию из анафор, аллитераций и консонанса, или каких-либо других бесчисленных приёмов, совместно образующих рифмы и ритмы метрической композиции. Формами, что никогда не написать таким, как Веритас – вернее, написать лишь из бессмысленного набора звуков, гротескного абсурда, извергаемого сквозь его рот; потому как ему дано лишь вычислять, но никак не привносить смысл. Размещать звуки в безупречной модели, но не превращать их в слова. Строить по инструкциям, но не создавать лирические поэмы, не вкладывать никакие эмоции – или не мочь вложить ничего, кроме одних только эмоций, – оставляя на листе и в воздухе нечто невразумительное. Веритасу уготовано каждый раз заново влюбляться в поэзию. В поэзию, которая может быть создана лишь другими – и совсем немного им, только внутри; в поэзию, не выбравшуюся за пределы его человеческой кожи и за пределы кончиков губ, во всяком случае, никак иначе, кроме поцелуя. Веритасу уготовано каждый раз заново влюбляться в Авантюрина. Выпало на долю – выпало на долю быть с ним – выпало на долю испытывать презрение и омерзительно, до благоговения ужасающую влюблённость – к Авантюрину, к анафорам, повторяющимся в начале предложений, в начале строк, в начале чувств, в начале полубезумной экзальтации, когда невозможно не касаться чужих губ. К анафорам, которые слегка пренебрежительно тянет называть вслух тавтологиями, потому что они и есть – тавтологии, глупые повторения, и Авантюрин тоже – тавтология, и тоже – глупый, но ещё – его. Неизменно зацикленный кусочек его жизни, новый период его обращения вокруг Авантюрина, словно тот – гравитационный колодец, а Веритас только и может, что держаться рядом и не скатываться, то приближаясь, то отдаляясь, но неизменно возвращаясь, подобно комете, чей хвост из презрения – к сожалению – всегда направлен против своего солнца. Тавтологии, анафоры, обороты из встреч с ним – поцелуев с ним – волнением за него. Неизменные грабли, на которые Веритас наступает и не может не наступать, совершенно осознанно, с полной ясностью ума и невозможностью выразить вслух. Ожидание новых поцелуев, чтобы хотя бы сквозь них сказать, как невыносимо сильна нужда в нём. В Авантюрине. В его Авантюрине. А его собственное имя – Веритас – истина, и истине молча проливаться лишь сквозь сомкнутые губы, сквозь разомкнутые губы, сквозь соединённые губы и прикосновения языков. Волнению – молча выражаться в нетерпении, страху – в исступлённой ярости, любви – в ошеломляющей нежности, когда первым эмоциям наконец удаётся схлынуть, а поцелую – трансформироваться в деликатный бархат, в сплошь сентиментальность без границ и ощущений собственного тела отдельно от чужого. И уже потом, следующим утром, разорвать объятия, чтобы с холодной отстранённостью вылезти обнажённым из их общей постели, пока Авантюрин ещё не совсем в сознании. Чтобы умыться водой, насквозь холодной до леденящего ужаса последствий недавних событий, когда в очередной раз невыразимо боялся. Умыться и знать – не поможет. Чтобы вернуться – всё ещё обнажённым, чтобы застать полусонный взгляд и хитрющую улыбку, полную всё той же ошеломляющей нежности, разделённой на двоих. Чтобы вернуться и принести себе – пуэр, крепкий, как сковывающая поэзию и чувства кожа, а ему – кофе без кофеина с приторным сиропом вкуса баббл-гам, мерзкую жижу, мерзкую до восхищения тем фактом, как же это Веритас умудрился влюбиться в кого-то со столь отвратительным вкусом. Чтобы лечь обратно, разделить объятия снова, разделить напитки в одной постели, потому что до завтрака ещё надо исхитриться добраться, дожить, а до этого – оторваться друг от друга по-настоящему. Чтобы поцеловать сладкие до тошнотворного упоения губы. Чтобы сказать: – Ни за что не смей так больше делать. И знать, что сделает так ещё не единожды. Но всё же оставаться не в силах что-либо на самом деле, со всей серьёзностью Авантюрину запретить, когда такова его природа – ставить на кон всё, включая собственную жизнь, потому как это единственное, чем тот способен владеть. А о том, что он вынужден владеть ещё – самой малостью, не превосходящей ноль целых четыре десятых массы тела Веритаса, – вынужден владеть ещё и его сердцем, Авантюрину ни за что не узнать. Как минимум потому, что выразить концепцию любви вербально или хотя бы на бумаге он, холодный внешне доктор Рацио, состоящий сплошь из углов, колких иголок и презрения, не способен. Только запирать внутри. И подозревать, что вопреки надеждам – вопреки отчаянию, вопреки оковам молчания, – Авантюрин знает. Так или иначе. Обо всём.