Где ты?

      Годжо Сатроу не находил себе места.       «Уйти? И все? Так просто взять и уйти? Так просто взять и предать все, что между нами было?» — только это и крутилось в его голове. И рука ведь не поднялась, чтобы прикончить своего… лучшего друга прямо на месте.       Прямо у этой теплой фастфудной, в которую они ходили после миссий. Прямо у этой жалкой фастфудной, в которой Гето покупал проспоренные семь бургеров для Годжо, а затем с недовольством смотрел, как тот ест их один за другим, даже не поделившись. Прямо у этой людной кафешки, куда они сбегали после уроков не только чтобы поесть, но и чтобы подержаться за руки вне глаз всевидящего и всеслышащего техникума. Да и вообще, если техникум настолько всемогущ, то почему он не смог увидеть проблем у мага аж особого уровня? Почему он не смог увидеть бури, бушующей в сознании Сугуру Гето?       Сатору бы хотел узнать ответ на этот вопрос. Но он не знал, кому все же стоит предъявить обвинение за такую оплошность: техникуму или самому себе.       Как можно было не увидеть всего, что происходило с Сугуру? «Сугуру, ты что, похудел?» — черт, можно было бы придумать еще более идиотский вопрос, наблюдая при этом ежедневно маячащие перед глазами Годжо поникшие, стеклянные, пустые глаза Гето, которые за последний год еще и успели обзавестись компанией уставших опухших век и фиолетовых синяков от недосыпа. В своих бесконечных тренировках, лишь бы забыть тот «инцидент» из мая две тысячи шестого, Сатору переключился на внешнее: на совершенствование своих техник. Сугуру же наоборот обратил внимание на внутреннее: на то, что значит «быть магом». Словно противопоставление тех самых техник: «красный» — отбросить, «синий» — притянуть. И в идеале бы слиться, да стать тем самым «пурпурным», да только каждый у себя на уме. Каждый оправлялся в одиночку.       Годжо Сатору хотелось прикончить прямо на месте не Гето Сугуру, а самого себя.       С того самого дня Годжо Сатору знал: теперь он должен за ним угнаться.       С того самого дня Годжо Сатору искал Сугуру везде: после занятий и миссий заглядывал в каждый магазин, в каждую забегаловку, в кажды ресторанчик быстрого питания, избегая одного «того самого» в Синдзюку. С особенно тяжелым сердцем заходил в магазинчик со свежей выпечкой, куда они раньше забегали, чтобы взять что-нибудь пожевать к любимому «спрайту» и затем устраивать небольшие пикники на высоком бордюрчике у колледжа. И, черт бы побрал этот магазинчик, прилавки хранили запах не только сдобы, но и теплого, родного, любимого смеха, что осел на языке горько-изысканным привкусом сухого вина.       Какое-то время Сатору находился точно в параноидальном припадке: думал, что кассиры украли его — его самого дорогого и любимого человека. Думал, что они могли смотреть в его стеклянно-пустые глаза дольше, чем Годжо теперь видел их сам. Кажется, почти обезумев, он бросался чуть ли не за каждым прохожим, чьи волосы были похожи на волосы Сугуру, чьи запястья напоминали бы те самые, что некогда бережно обнимали перед сном.       Годжо составлял из узоров деревянного пола, стен, потолка, из листьев на деревьях, из травинок, из крошек на столе, из разводов чая на чашке черты лица Гето, лишь бы казалось, что он вот здесь: совсем рядом. Что он никуда не ушел, а все так же ждет его в очереди у автомата с газировкой. Однако Сатору и так всегда искал его в каждой, абсолютно каждой чертовой очереди и всегда, абсолютно всегда не находил.       Кто бы знал, что у сильнейшего мага есть только одна слабость, название которой Гето Сугуру.       — Где ты?

***

      — Когда время придет, мы окажемся рядом, — мурлычет голос Сугуру.       Сатору все-таки получилось его встретить в той самой треклятой булочной, где ассортимент за это время успел обновиться уже как трижды, однако все стеллажи все еще были пропитаны тем же смехом и той же скрытой любовью, что была тогда. И что остается сейчас.       — Я обещаю тебе, Сатору.       — Мне не нужно все это «время придет», Сугуру, — Годжо говорил то ли обреченно, то ли яростно, то ли страстно. — Мне нужен ты. И нужен сейчас. Мне не нужно «потом» в твоем «идеальном мирке», — Сатору показывал руками кавычки в воздухе на этих словах, точно по-щенячьи глядя на друга и в то же время метая в него искры из глаз, — где не будет не-магов. Ты нужен мне, нужен Сёко, нужен Нанами, нужен Яге. И нужен в этом мире, а не в каком-то другом. Ты нужен, Сугуру.       — Сатору… — руки Гето переместились из карманов темных невзрачных брюк на повисшие вдоль тела по-особенному светлые руки Годжо и сжали их. — Не торопись, хорошо? Все идет своим чередом.       — Каким, к черту, «своим чередом»? — Годжо сжал чужие руки еще сильнее и прижал их к себе, по-прежнему разрываясь между нежностью и злостью. — ру, пожалуйста…       — Пожалуйста, Сатору, — перебил Гето, не уступая собственной нежностью, — давай не будем поднимать эту тему. Я уже сделал свой выбор, ты — свой. Мы уже взрослые люди и давно не студенты.       — Сугуру… — своими стеклянными холодными голубыми глазами, источавшими неимоверное тепло, Годжо смотрел из-под солнцезащитных очков в пустые теплые карие, из которых, точно вторя, сочился холод. Руки «сильнейшего мага» ослабли в твердой хватке «худшего мастера проклятий». — Я очень скучаю по тебе.       — Я тоже скучаю по тебе, Сатору.       В темной густоте глаз что-то треснуло.

***

      Двадцать четвертое декабря две тысячи семнадцатого года. Ночной парад ста демонов завершен.       Солнце уже вот-вот близится к горизонту, знаменуясь закатом. Как знаменовался и закат жизни Сугуру Гето.       — Ты опоздал, Сатору, — стоило лишь Годжо появиться в зоне видимости Сугуру, последний расплылся в улыбке. В самой обреченно светлой улыбке, что мог только увидеть этот свет. — А я думал, долго ли мне придется еще здесь лежать и ждать тебя. Но, если честно, я мог бы ждать еще сколько угодно долго, лишь бы еще раз увидеть тебя напоследок. […] Просто в этом чертовом мире я не мог рассмеяться от всего сердца.       — Сугуру, — Сатору подошел ближе и сел рядом, смотря в глаза уже медленно погибающего друга, — я обязательно угонюсь за тобой.       Лицо Гето одновременно помрачнело и порозовело от этих слов, а следом на лице вновь показалась улыбка. Теперь точно самая светлая: того и гляди, ослепит весь мир, коим для Гето являлось сердце Годжо.       — Лучше бы напоследок осыпал меня проклятиями, — он посмеялся, глядя на серьезное лицо друга. Да. Сугуру Гето мог рассмеяться от всего сердца только в том мире, где есть Сатору Годжо. Только Сатору Годжо и никаких ненужных обязательств ни перед старейшинами, ни перед другими магами, ни перед кем иным. — Меня, не себя.       — Я не проклинаю себя, — невозмутимо говорил Годжо. — Я обещаю тебе.       — Сатору, — в этих теплых глазах можно было бы согреться, если бы только блеск в них не таял все больше с каждой секундой. Гето положил свою левую ладонь на лицо напротив, мягко очерчивая скулы, — все идет своим чередом. А тебе далеко до заката, в отличие от меня. Я тебя дождусь. У меня будет целая бесконечность, чтобы ждать тебя.       — Сугуру…       — Сатору, — кровь на щеках медленно смешивалась со слезами. — Не торопись сюда. А я… полежу и подожду тебя.       Холодная рука Гето ослабла, стремясь упасть, но теплые ладони Годжо предотвратили падение и поднесли запястье к губам, нежно обжигая поцелуями каждый сантиметр кожи.       Напоследок холодные пальцы обреченного человека сложили чужие трясущиеся руки в печать «пурпурного».       — Мы еще окажемся рядом, Сатору.       Треснуло.       — Сугуру… — темные глаза Гето озаряли светом потускневшую синеву под белесыми ресницами. — Я л…       Ненужные слова потерялись под фиолетовой вспышкой.       Единственная слабость Годжо Сатору умерла от его собственной руки.

***

      Когда все случилось, Гето почему-то стало полегче. Теперь ему не нужно было ждать холода, ведь он уже был тут, совсем рядом: везде и повсюду одновременно, обволакивая все тело. И вот уже зима была здесь, с ним. Навсегда. Хотя сам Сугуру всегда предпочел бы юг, всегда выбрал бы прошлое, всегда выбрал бы те теплые дни в Окинаве и повторил бы их: провел бы это время с Сатору как следует весело, не находясь под тоннами обязательств. Но теперь было уже поздно. Слишком поздно. И теперь тяжелые веки, обрамленные слезами и кровью, слиплись окончательно.       Однако почему-то навсегда закрытые глаза открылись сами. Только теперь было гораздо теплее. Рука, половина лица, сознание — все было на месте.       Гето сидел на каком-то металлическом стуле с мягкой обивкой, как в аэропортах, в шароварах, не надеваемых со времен обучения в магическом техникуме, в жакете с той самой отличительной пуговицей, с собранными в пучок волосами, из которого небрежно выбивалась челка. На теле не было ни крови, ни следов боя — ничего. Словно он, как и хотел, вернулся к прошлой версии себя: к тому самому второкурснику технической школы магии, еще не пережившему смерть Рико Аманай, не убившему за ночь целую деревню и не желавшему устроить повсеместный геноцид всех не-магов.       — Йо, Сугуру.       — Ха… Хайбара? — Гето не верил своим глазам. Тот самый первогодка, чье мертвое тело Сугуру собственными руками накрывал белой простыней в две тысячи восьмом, стоял перед ним, словно и не умирал вовсе. Сугуру подорвался с места, не веря своим глазам. — Ты тут…       — Жду Нанами, — рука, поднятая в приветственном жесте, опустилась, но лучезарная улыбка не сходила с юного лица ни на секунду. — Но, признаться, не ожидал, что увижу тебя здесь так скоро. Как и не ожидаю увидеть в скором времени и кого-либо другого, — ошарашенное лицо Гето сменилось добродушным. — А, да, ты… умер, кстати.       — Да, я понял, Хайбара, — засмеялся Сугуру в ответ, утирая лицо от выступивших слез. — Спасибо.       Гето бы и сам хотел знать, почему даже в этом мире слезы продолжали стекать по щекам: то ли это был шок и радость от нежданной встречи с Хайбарой — самым добродушным и задорным юнцом, погибшим слишком рано; то ли причиной был истерический припадок из-за существования загробного мира: это, по мнению Сугуру, был сущий сюр; или же причиной слез являлась возможность правда дождаться Сатору. И не так уж и важно, сколько нужно было бы просидеть в этом томлении: Гето желал, хотел, молил, чтобы ждать пришлось как можно дольше, лишь бы его друг не спешил и в самом деле угнаться за ним на этот свет. И среди всех причин собственных слез Гето бы ни за что не выделил свою смерть.       — Гето-сан, — молодой женский голос приблизился к Сугуру вместе с цоканьем чужих каблучков.       — Рико… Мисато… — Гето крепкими руками обхватил двух девушек, на что те робко обняли его в ответ. — С вами здесь все хорошо?       — Конечно хорошо, Гето-сан, — ответила в противоречивых чувствах Рико, чей голос буквально разрывался между радостью и скорбью. — Только вот не ожидала встретиться так рано.       — Я рад, что просто снова встретился с вами. Простите, что не смог…       — Гето-са-а-ан, — жалобно протянула девчонка, выпутываясь из объятий и закатывая глаза. — Вам не о чем извиняться или беспокоиться. Это дела прошлого, так что незачем их ворошить. Здесь я хотя бы свободна в своих желаниях и чувствую себя дома. Как Вы и хотели.       — Да, — и Сугуру, и Рико, и Мисато улыбались друг другу, не скрывая болезненной горечи во взгляде. — Полагаю, что так, Рико-чан.       И насколько бы сильным ни было желание Хайбары не увидеть в скором времени в этом хоть одно знакомое лицо, жизнь не подчинялась ничьей воле и шла своим чередом, и вот теперь к ним присоединился Нанами: тоже в своем облике из две тысячи седьмого года. Немного позднее к троице снизошел Масамичи Яга.       — Ну что, сенсей, Вы тоже умерли с сожалениями? — посмеялся тогда Нанами.       А ведь между появлением в этом месте Гето, Кэнто и Масамичи не прошло и года. Из-за этого Сугуру порой становилось тревожно, ведь он осознавал, что при таком раскладе Сатору тоже может оказаться рядом совсем скоро, однако постепенно мирился с этой мыслью: может, так было бы и лучше. Лучше для них.       И все же Гето не хотел такой скорой смерти для своего друга: он желал, чтобы Годжо еще не один раз зашел в ту самую пекарню, чтобы натренировал своих учеников как следует, чтобы сотворил все свои планы, касающиеся «верхушки». Даже на этом свете Сугуру «болел» за Сатору и был рад любым вестям, что приносили новоприбывшие убитые маги, как бы то ни было эгоистично.

***

      Сатору Годжо по первому снегу шел вместе со своими учениками по улочкам, на которых совсем недавно умер его лучший друг.       — Единственный, что у меня был, — признался он Оккоцу Юте, возвращая первокурснику потерянный студенческий.       И хотелось бы найти подтверждение того, что все это было лишь сном, всего лишь игрой разума, но правда была непреклонна: Гето Сугуру умер. И ходить по его пятам — значит все-таки наткнуться на смерть.       — Все мои шесть глаз говорят мне, что ты Сугуру Гето. Но моя душа говорит иначе! Отвечай! Кто ты, черт возьми, такой?!       Или на заточение в Тюремном царстве когда-то поздней осенью.       «Не иди, стой! — только этот до боли знакомый голос щемил в груди Сатору время от времени, заставляя беспричинно хмуриться и улыбаться. — Постой! Я сам тебя найду, когда время придет».       — Не волнуйся, Сугуру, — усмехался Сатору, обращаясь неизвестно куда и неизвестно к кому прямо посреди битвы, — скоро время придет. И, не поверишь, но все идет своим чередом.       На календаре было вот уже как двадцать четвертое декабря две тысячи восемнадцатого года.       Ровно год назад умер Сугуру Гето.

***

      — Здаров! — звонкий голос из прошлого встретил Сатору в непонятном месте, подозрительно напоминавшем аэропорт. Но он же только что был на поле битвы?       — А-а? — Годжо распахнул глаза и тут же схватил за дужку очки, упавшие на переносицу. «Стоп, очки?» — промелькнуло в мыслях. «На бой я шел в повязке, а потом и ее снял». Осознание дошло слишком быстро. — Да вы угораете? Отстой, — выдохнул он разочарованно. Все-таки не победил.       — Грубо говорить так при встрече, — Сугуру. Справа от него сидел Сугуру. В загробную жизнь Сатору было тяжело поверить, что он сразу и обозначил:       — Я же всем ученикам говорил: в момент смерти ты остаешься один. Поэтому… — и все же недоверчиво взглянул на «нечто», сидящее справа. Внешне это был точно тот самый юноша со второго курса магического колледжа: в форме магического техникума, с прибранными в пучок волосами, с этой лезущей в глаза челкой. — Я надеюсь, что ты — просто плод моего воображения.       — А не все ли равно?       — Нет, не все! Насчет отца тоже… — Сатору споткнулся на половине фразы, вспоминая что-то у себя в голове и задумчиво глядя в потолок. — Ну ладно, это я оставил на Секо.       — И как тебе король проклятий? — Годжо все больше сомневался в реальности загробного мира, ведь откуда ему, Сугуру Гето, умершему год назад, было знать о том, из-за чего погиб новоприбывший.       — Он нереа-а-ально силен, — манерно протянул Сатору. — Хоть и действовал не в полную силу. […] Было весело, — подытожил свой рассказ Годжо, расслабленно выдохнув и разжав напряженный кулак. — Сукуна не смог вложить в это всего себя. Это и было печально.       — Я ревную, — усмехнулся Сугуру, оперевшись головой на кулак и заговорщически сощурив свои глаза, что были прикованы только к синим — таким родным — двум ледникам прямо напротив. — Ну да и ладно, раз в целом ты доволен.       — Доволен… — Сатору свел брови к переносице и с сожалением посмотрел в этот карий — все-таки родной — омут. — Если бы ты был среди тех, кто ободряюще хлопал меня по спине… Я, быть может, и был бы доволен.       Из уголков глаз Гето выступили слезы, которые тот сразу же постарался скрыть за смехом.       Вместе с Сугуру Сатору встретили еще и Нанами с Хайбарой, Рико с Мисато и Яга-сенсей, на которого сразу же посыпался шквал шуток. Да, именно Годжо Сатору не хватало здесь, чтобы все вокруг вновь обрело цвета и звук.       Доверие, дружба, любовь — все это не потеряло своего значения несмотря на время, расстояние и статус. Не повлияла на все это бережно выстроенное и не менее бережно хранимое даже смерть. Пожалуй, эта тетушка с косой только укрепила все эти понятия.       — Я же говорил тебе не торопиться, Сатору, — голос Сугуру, запах Сугуру, взгляд Сугуру — буквально весь Сугуру, вновь находившийся рядом и вновь держащий Сатору за ладони, почти заставлял кричать Годжо Сатору, что его смерть была абсолютно оправданной, если уж она и в самом деле оказалась настолько приятной.       — Сугуру, — пришло время Годжо по-хитрому ухмыляется и почти плакать от осознания того, что теперь хотя бы здесь они могут спокойно быть рядом, — ты не поверишь, но все шло своим чередом. Умереть на поле битвы и ни о чем не жалеть — это ли не величайшее счастье для мага?       — Это счастье даже не сравнится с…       — Это счастье и рядом не стоит с тем, что я могу снова видеть твою улыбку, Сугуру, — перебил Сатору друга, не желая даже слушать глупостей о каком-то ином счастье, что являлось «величайшим» в том мире. Что осталось в том мире.       — И все же, — Гето сплел их пальцы между собой, нежно, совсем-совсем тепло глядя на Годжо, — я дождался тебя. В земле нам вдвоем спокойно полежать не суждено, — засмеялся он, — но хотя бы в этом мире мы можем спокойно лечь рядом. И даже не в какой-нибудь холодной грязи, а в теплой кровати.       «Хотя бы в этом мире» они и вправду вновь могли быть рядом.       — Ты ляжешь вместе со мной? — осторожно спросил Сугуру.       — Я лягу вместе с тобой, — на лице Сатору в который раз расцвела нежнейшая искренняя улыбка, а из глаз вот-вот торопились побежать соленые ручейки.       Нега обволакивала всю душу Годжо, тепло переплеталось в одеяле и в родных руках, распласталось по простыни и в долгожданных объятиях, оставило отпечаток на подушках и на любимых губах.       Время пришло.