Гниение

"…и запомни, лучше вспыхнуть и сгореть дотла, чем сохранить тепло и медленно догореть" —

даже эти слова не до конца захватили меня; и это ведь правильно? Если бы они так понравились мне, если бы я по-настоящему ими проникся, выходит, я все еще что-то чувствую. По крайней мере, к этому кусочку предсмертной записки Курта Кобейна. Правда, он потом не поставил точку и написал еще несколько слов. Я тут подумал, что вообще ничего бы не стал писать. Кажется, мне и написать-то нечего. Иногда я репетировал свои предсмертные записки, хотя в полной мере тогда еще не собирался с собой покончить. И когда писал их, понимал, что не испытываю особого энтузиазма по этому поводу. Если проще, мне нечего больше сказать этому миру. Даже не уверен, что кто-то дочитал бы до конца, если бы я написал какое-то длинное письмо. Так я вознамерился покончить с собой в двадцать семь лет. Осталось немного. Когда увидел Мицую впервые за долгие годы, сначала подумал: «Было бы довольно символично и кинематографично, если б я встретился с ним в тот день, когда твердо вознамерился покончить с собой». Это красиво, не находите? Судьба как бы подкидывает спасение, хотя вопрос: почему она долго меня мучила? Но, похоже, так действительно бывает только в кино или в книге. В тот день я повел свою девушку на городской весенний фестиваль. Это был последний день празднования, и всю неделю до воскресенья она упрашивала меня сходить. Если честно, я собрал себя по кусочкам, чтобы сделать это, но малышке не сказал — а зачем ей вообще эта информация? Она попросилась прогуляться, посмотреть украшения и одежду на ярмарке и пострелять в тире. Я помню, без особых усилий выбил девять мишеней из десяти, а на десятой промахнулся, потому что в тот момент боковым зрением заметил лиловую макушку волос, и внутри у меня что-то бухнуло. Я выиграл ей почти самого большого медведя, помню, тогда пошутил: «И зачем он тебе, если есть я?», и Такаши хихикнул так задорно. Мицуя выбил для сестер две игрушки, попав по всем мишеням, я только понаблюдал за этим. Он сильно вытянулся и показался мне чересчур худым. Но выглядел, впрочем, хорошо. Они попросили сфотографировать их втроем, и на моем компьютере до сих пор лежит эта фотография, не знаю, зачем она нужна, если я никогда не открывал ее с тех пор, как отправил Мицуе по почте. Мы погуляли вместе, моя спутница была сильно сконфужена новым знакомством, но вскоре повеселела, и теперь ее болтовню выслушивали сестры Мицуи. Тот день вообще не отличался от других, меня лишь поразило то, как упало сердце, когда я заметил Такаши. Я просто думал уже тогда, что ничего не чувствую и не почувствую более. И когда вот так вознамерился войти в «клуб двадцать семь», он вдруг заставил меня испытать что-то сродни ностальгии или грусти. Конечно, внезапное появление Такаши в моей жизни не отвело от меня желание покончить с собой, представляете, насколько тогда шатким было бы это желание, а моя душонка — жалкой. Я бы тогда покончил с собой в тот же день, желая поскорее избавиться от нее, от своей души. Но, конечно, этого не произошло. «Может, встретимся вечером?» — предложил я ему без особого энтузиазма, но он согласился, едва заметно кивнув. — Я был удивлен увидеть тебя, — сказал Такаши при встрече. — Потому что ходили слухи, что ты умер. — Знаю, — улыбнулся я. — Я сам эти слухи и распустил. Он немного удивился. Наверное, если бы я рассказал свой план Кисаки, он бы бросил лишь что-то вроде «ну ты и еблан», нисколько не удивившись. А Ран дал бы мне какое-нибудь прозвище вроде «зомби-вирус». Но Мицуя был из нормальных людей. — Забей. Просто мне было очень скучно, и я хотел узнать реакцию людей, что они стали бы делать? — он заинтересованно посмотрел на меня. — Результаты моего эксперимента были очень грустными. Я оказался никому не нужен, и никто не стал узнавать, где находится моя могилка или что-то типа того. Тогда я придумал распространить разные слухи — то скопытился от передоза, то врезался в дерево на тачке. Но даже таким образом никакого переполоха не настало, — я улыбнулся. — Для того, чтобы кто-то заботился о тебе, вроде как не нужно внезапно исчезать и прерывать связи. Я нагнулся к нему чуть поближе, он, впрочем, не отстранился: — А я когда-то говорил, что хочу заботы о себе? Мне просто было скучно. Мицуя меня понял. Но не потому, что он такой же, как и я, а просто потому, что это Мицуя. Глаза у него были по-настоящему умные, я еще в юности был очарован этим взглядом. Казалось, что на меня через него смотрел сам бог. Наверное, если бы я озвучил эту мысль Мицуе, он бы развернулся и ушел, а потом заблокировал мой номер. Но я никому не открывался до конца, да и зачем? И мы начали изредка общаться. И, если честно, переспали мы почти сразу. Нет, не в ту же ночь, хотя по всем канонам подобных фильмов, где девчонка с цветными волосами, которая из кожи вон лезет, чтобы показаться странной и загадочной, спасает юного запутавшегося в себе паренька, их почти сразу посещает невиданная страсть, которой можно только позавидовать. Но скоро — в следующую нашу встречу. Мы пришли перекусить лапши, глядя на Мицую, сидящего напротив, я подумал, что могу скоротать с ним время до «назначенного дня». По крайней мере, мне не было скучно. Может быть, я слишком увлекся забавной мыслью, что через его глубокие умные глаза общаюсь с богом? — Тебе не кажется, что наша встреча была судьбоносна? — решил спросить я, улыбаясь, сам же я так не считал. Он отложил палочки, проговорил: — Если честно, совсем нет. Я засмеялся. — А что, тебе бы так хотелось? — искренне спросил он. — Нет. Просто мне подумалось, вдруг я чего-то не понимаю. Или чего-то не вижу. Но, похоже, наша встреча действительно не принесет мне облегчения, — я улыбнулся. — Я бы не стал искать облегчение и спасение в других людях. Мне кажется, это говорит о том, что ты не целостный человек. Вдруг я решил быть честным: — Я вообще не понимаю, что такое — быть целостным. А вот он действительно был целостным человеком. Это я понял из наших разговоров. Это я понял, изучая его тело. Это я понял сразу. И так позавидовал, что хотел его задушить. Вообще-то мы выпили по рюмочке в лапшичной, но больше не стали. Я тогда пошутил: «Со мной можно переспать только будучи пьяным или под наркотой!», а он не посмеялся. Я не унижал себя таким образом, я на самом деле так считал, но он не поддержал меня. Помню, как мы поднимались по лестнице к его квартире, лифт в их доме сломался, и мы взбирались на седьмой этаж, я постоянно смотрел на его худую задницу в черных брюках. Будто почувствовав этот взгляд на себе, Мицуя обернулся и, остановившись на секундочку, улыбнулся мне, сверху вниз глядя, меня тогда током прошибло. Я понял, что мы поднимаемся в квартиру Такаши, чтобы заняться сексом, и я попросту следую за ним, потому что это его идея. Я, будто потный девственник, стал обшаривать карманы джинсов и куртки в поисках хотя бы единственного завалявшегося презерватива, но его не оказалось, и он сказал: — У меня есть. И мне показалось, что он смотрел на меня все это время или же он шел одновременно сзади и спереди, видя насквозь. Мне почему-то было нервно, и это состояние заставило выкурить три сигареты, пока я ждал его из душа. Мицуя провел там много времени, и я понял, что мне предстоит анальный секс, и от осознания у меня голова закружилась, потому что кровь отлила книзу. Я сидел на подоконнике в его квартирке и, приоткрыв окно, курил на улицу, а потом Мицуя ругал меня за то, что я впустил мошек, и сказал, что мог бы потерпеть, но я не мог, правда не мог. Я вызвался тоже помыться и по-дурацки почистил зубы пальцем, на который намазал зубную пасту. И от этого волнения засмеялся. — Что смешного нашел у меня в душе? — спросил он, когда я вышел. — Я всегда смеюсь: и когда счастлив, и когда мне грустно. — А сейчас тебе?.. — Мицуя сидел на своей двуспальной кровати. Его ноги в черных брюках были раздвинуты, но торс был голым. Он был таким же устрашающе худым, как я. И я тогда еще не понял, почему так. — Сейчас буду ебаться. Конечно, я счастлив. Он засмеялся: — Пф, как грубо, — но мое эмоциональное признание его не обидело, потому что, когда я наклонился к Такаши за поцелуем, тот сразу словил его. Я взялся за запястья Такаши, заведя за спину — очень хотелось посмотреть, как сомкнуться его лопатки. В голове у меня было пусто, я только помню, слышал, как на кухне у него играло тихо радио, а в комнате это отдавалось лишь неким шуршанием и тарахтением; с улицы шли звуки машин и пения птичек, вот и все. Он выдохнул шумно, когда я ввел два пальца, потом шмыгнул носом. Я тёрся членом о его напряженные яйца, так сильно мне не терпелось. — Как давно у тебя было с парнем? — Очень давно, — отозвался он. — Так что постарайся. Мне показалось, что электрические провода гудят. Но то гудело у меня в голове. — Я буду самым лучшим, — засмеялся я. — А если это не так, то прикончу себя. — Только не в моем доме, ладно? — тоже усмехнулся он. Вот такие у нас были разговоры во время секса. В красоте Мицуи я не увидел ничего лишнего, ничего смущающего и не подумал, что хотел бы оказаться не здесь, не почувствовал себя несчастным. Он оперся руками о подушки, а потом все же приподнялся, и когда я трахал Мицую, тот прислонился ко мне взмокшей горячей спиной. Я взял Такаши за шею и немного придушил, его глаза слегка затуманились, и опустились веки. Он выстрадал стон и сам задвигался навстречу мне. Но засовывая пальцы в его горячий рот, я вторил собственным движениям, мне хотелось взять Мицую с двух сторон, и я подумал, что стоило бы купить какую-нибудь игрушку. Он развязно улыбнулся, так улыбнулся, как будто прочитал мои мысли. Он кончил позже меня, и когда сперма разлилась по его лиловой простыни из бязи, у меня встал вдруг еще раз. — Напомни мне, почему мы здесь и вот так? — спросил я, когда вставил ему во второй раз уже погодя. Темнело на улице, на площадку высыпали бабушки и делали зарядку, они говорили: «раз, два… раз, два, три…», и их голоса доносились через открытое окно. — Ну, тебе же скучно? — И ты вызвался помочь скоротать мне время? — Почему бы и нет? Тем более, что мне нравятся высокие парни, — и я задвигался ему навстречу сильнее. Когда я кончил, издал громкий стон и так его испугался, что закрыл рот, а потом засмеялся от подобного глупого действия. Стены в японских домах картонные, и мне показалось забавным, что кто-то за стенкой смотрит шоу «Скользкая лестница», и вдруг мужик из квартиры того приятного молодого человека издает стон. Когда он залез на подоконник вместе со мной и отобрал сигарету, прикурив, впрочем, от огня зажигалки, а не тлеющего кончика моей сигареты, как подобает фильмам о спасении заблудшей души, я подумал, что он целостен. Он сказал: — Ладно уж. Все равно придется вытравить мошек, чтобы поспать нормально, — открыл окно настежь, так что еще чуть-чуть, и можно вывалиться. И я подумал, что он целостен. В отличие от меня. Но это не значило, что все время только Мицуи мне не хватало. Вскоре после нашего первого вечера вместе я расстался со своей девушкой. Она очень сильно плакала и звонила мне после несколько раз, я сказал ей, что никто ни в чем не виноват, хотя мозгами понимал — виноват-то именно я, просто я ничего не почувствовал по этому поводу. Еще до того момента, когда Майки убил первого из них — он начал с Хаккая — мне довелось встретиться с ним. Я тогда накопил денег с быстрых подработок и слетал в Португалию, и в этом райском местечке, в котором — представляете — ничего не почувствовал, я встретил Манджиро. — Сумасшедшая хуйня, — выдал я, потом поправился: — В смысле, встреча. Какая у него была снисходительная мертвая улыбка. Я в своей жизни повидал много ублюдков и сам им являлся вообще-то, но Майки… Майки был самым главным ублюдком. Встретились мы у подножия маяка Монтедор, с которого открывался вид на Атлантический океан. — Что ты тут делаешь? — решил я начать разговор. — Просто гуляю, — улыбнулся он. Вот блин. Всякий раз, когда он улыбался, я понятия не имел, что думать. Со мной-то все просто, я улыбаюсь всегда, я — клоун, а все вокруг — цирковая арена, вот! На холме стояла жара, и воздух был неподвижен, но, когда Майки посмотрел на меня, прошиб холодный пот. А знаете, к чему я это рассказываю? Именно тогда я понял, что он убьет Мицую. Я сам подал ему эту идею, представляете? Я понял это только потом, когда мне дозвонился Кенчин. Сука. — Так и я тоже! — сел рядом на скамейку, высокая трава щекотала мои лодыжки. — Ты один? Или я помешал твоему свиданию с какой-нибудь леди? — За мной только увязался Санзу. Я обернулся, и никого не нашел вокруг. Что-то заставило меня остановиться и не задавать вопросов по этому поводу. — Вот скажи, — проговорил Майки, когда я как раз раздумывал над темой для разговора. С Манджиро было тяжело разговаривать, каким бы невыносимым болтуном, из пасти которого льется неконтролируемый поток словесного потока, я не был. Посмотришь ему в глаза и думаешь: даже у человека с отсутствием инстинкта самосохранения, то есть меня, что-то стынет в душе. Потому я очень обрадовался, что он заинтересован в разговоре. Может, вечером попьем пива в местном баре? — Ты что-то чувствуешь? — Про что ты говоришь? — он только качнул головой в сторону бескрайнего океана, серебрящегося в ярком солнечном свете. — Ах, это? Совсем нет. Я типа реально приехал сюда, чтобы что-то почувствовать. Но по итогу, всё, что меня развлекает, — это прикольное головокружение от теплого пива и местной травы, — и я повернулся к океану спиной. — У меня действительно ничего нет внутри. — А как ты думаешь, — продолжил Майки, — мы сгнили или изначально были пусты? — он посмотрел на меня исподлобья. А Санзу так и не объявлялся. — Что-то, наверное, там осталось, — проговорил я, вспомнив, как хорошо мне было с Такаши. Как было мне хорошо в юности с Кисаки. — Но и это понемногу подгнивает. А значит, изначально было что-то! В нас. — И что мы могли бы сделать? — Ничего. Гниение — это естественный процесс, понимаешь? Ты можешь только его отсрочить. Вот ты и отсрочивал со всей этой сворой хороших пацанчиков. А я с самого начала это почувствовал и принял в себе, понял? Он кивнул. До вечера мы проболтали о слухах про парней, которые слышали когда-то. Кто женился, а кто работает, кто сторчался или влез в долги. Мне это, в общем-то, было неинтересно, а Майки как будто — напротив. Может, он сознательно пытался избавить себя от новостей о них? Наверное, это так. А сейчас дорвался. И в тот момент я не осознал, сколько ему рассказал и сколько подал идей. Вот блять. Я разоткровенничался, сказал: — Мы несколько раз виделись с Мицуей. — И что же он? Я задумался: — Как бы тебе объяснить… Это, как если бы я смотрел на бога. А он в трех лицах, но эти лица едины, и он вот такой, целостный. Понимаешь? Самый правильный, самый лучший. Я смотрю на него, и мне кажется, что он знает все. Знает все обо мне, о тебе. Я хорошо это знаю. Потому что я-то таким не похвастаюсь. И ты тоже. Мы с тобой можем только завидовать. Гнилью от него точно не воняет. Я рассказал, что мы переспали, рассказал о своем забавном наблюдении: о том, что Мицуе нравится, когда его душат. Я всегда пиздел без умолку обо всем на свете, и тогда мне еще не хотелось сохранить таинство своего чувства глубоко в себе. Потом я очень пожалел. Мы попрощались и пива не выпили даже. И знаете что? Санзу так и не объявился. Поэтому я побыстрее смотался. Почему-то в моей голове образ Майки остался как бы забальзамированным, я вспоминал это словно через фотокамеру с плохим мылящим разрешением. Вот он сидит на вершине холма, смотрит на океан. И ничего не чувствует. И вершина эта ему не нужна, и холм. Когда убили Хаккая, мы встретились на следующий же день с Мицуей. Я пригласил его к себе, до похорон Шибы оставалось еще пару дней. — Он облил Хаккая бензином и поджег, — руки у Такаши тряслись. — «Он»? — Майки, — Мицуя поднял на меня взгляд своих лиловых потускневших глаз. — Почему ты так думаешь? Было особенно душно в тот день, я подрегулировал температуру кондиционера. И вскоре Мицую так затрясло, и я понять не мог, от холода ли, от жары, от страха, от чего же? Мы просто легли под плед, я прижал Такаши к своей груди и, руками обнимая, чувствовал, что дрожь поднимается из самого его нутра. — Последние звонки на телефон Хаккая были с нескольких телефонных будок, их пробили, и эти будки находились в парке, в котором мы устраивали собрания, понимаешь? Состояние Такаши вмиг передалось мне. Меня тоже застряло, и я, заставив его переместиться поближе к краю кровати, чтобы дотягиваться до пепельницы, закурил. Потому что я осознал то, что осознал Мицуя уже давно: Майки считал, что былые дни не вернуть, а потому все, что с ними связано, должно быть уничтожено. Но почему бы не умереть ему самому? Я не решился озвучить эту мысль. В какой-то момент, грешным делом, подумал, что у стен есть уши и что они умеют разговаривать. И что Майки наблюдает за нами из непроглядной темноты ночи. Я рассказал Такаши, что случилось в Португалии. Я уже начинал понимать, что стал своего рода пусковым щелчком к осуществлению мыслей, таящихся в глубине души Майки. — Я думал, мы похожи, — усмехнулся. Мне захотелось потушить сигарету об себя неосознанно, как бы наказать за то, что я потрындел с ним тогда в Португалии и выложил все, что знал. Мицуя заметил это и отобрал окурок. — Но, выходит, мое разрушение направлено только внутрь меня. А его разрушение… его разрушение направлено на все вокруг. На себя, на всех. — Так было не всегда, — сказал он тихо. — Ты помнишь Майки другим, и вы, конечно, каким-то образом сдерживали его порыв к разрушению. Но сейчас все по-другому. А знаешь, что это значит? Он поднял на меня лиловые глаза. Ресницы у Такаши дрожали, но лицо его оставалось непроницаемо. Он реально привык себя контролировать, и тело это как бы автоматически зажималось, не давало волю чувствам. На его месте я бы сейчас ходил как умалишенный по квартире несколько часов кряду, похохотал, бросился в беспробудный сон или, в конце концов, подумал: «Значит, тому быть!» — и сделал всю работу за Майки. — Это значит, что тебе нужно быть осторожным. А если возвращаться к моей ебучей внутренней драме, то намерения никуда не исчезли. Вы ведь не думали, что пацан из прошлого реально что-то смог изменить? Я напоминал себе, что давно сгнил изнутри, и мое внутреннее ликование и благоговение при встрече с Такаши — не иначе как простая агония, торжество чувств перед скорым их исчезновением. Он реально нежно меня целовал. Даже когда щетина над губой и на подбородке кололась. И находил время в своем загруженном графике здорового общительного человека встретиться со мной. Иногда задумывался — я действительно ему важен? Но знание это не дало бы никаких выводов, никакого облегчения. Скука была повсюду. Как ебучая вездесущая плесень в моей квартире, которую я и не думал убирать. — Ненавижу климат Японии, — сказал я, но Такаши не услышал меня. Открыл окно настежь, впуская свежий воздух, притащил из коридора новенькое красное ведро, пачку тряпок и перчаток и кинул мне. — … При этом я не говорил, что мне не нравится жить с тараканами и мокрицами. — Вставай, — скомандовал он. — И принимайся за работу. Весь этот жаркий день мы потратили на то, чтоб хотя бы попытаться избавиться от плесени. Я чистил стыки между кафельной плиткой старой зубной щеткой, попутно думая, чем я вообще занимаюсь и зачем мне это? Господи, да я же реально собираюсь умереть через годик, какое значение имеет плесень? Я тогда без особого волнения прокричал из ванной комнаты: — Слушай, не то чтобы мне это было важно. — Завались, — он, похоже, очищал стыки в пластиковых окнах от вездесущей плесени. — И сделай хотя бы это. — Я понял, — улыбнулся в никуда. — Когда я сдохну, ты просто собираешься привести эту квартиру в порядок, чтобы потом продать. Что ж, тогда на вырученные деньги купи сестренкам по маленькой квартирке. Или одну в центре Токио. Он на несколько секунд остановился, перестав тереть щеткой стыки, да и я остановился тоже. Мне показалось, что Такаши смотрит на меня через стену. — А ну повтори. — Что именно? Про квартиру для сестричек? — Ты знаешь. Я улыбнулся. — И ты это знаешь. Он заявился ко мне из комнаты в ванную, прошлепав босыми ногами по влажному полу. На руках Такаши были желтые перчатки, он держал грязную зубную щетку в руке. Я и подумать не мог, что признаюсь ему в своем решении именно при таких обстоятельствах. Мне это показалось настолько смешным, что я, захохотав, поскользнулся и упал в ванну. Взгляд у него был немного жалобный, это меня раздражало. Я даже расстроился, что он что-то чувствует по отношению ко мне. — Ты невыносимый. — Тогда что ты тут делаешь? Он кинул в меня эту зубную щетку. Я посмотрел на руки Такаши в этих желтых перчатках и сказал: — Ты тут, потому что у тебя тоже не все в порядке. Потому что ты бежишь от чего-то или от кого-то и намываешь квартиру в надежде, что это как-то поможет. Но ты не создан для этого, — я подумал, что он не должен находиться здесь и пытаться спасти меня. Его длинные тоненькие пальцы должны держать шелк или пришивать к полам юбки рюши из нежного ситца. — Ты не должен находиться здесь. Не со мной. — Я просто… — он остановился, снял перчатки. — Я просто, наверное, тебя люблю? На меня как будто свалилось что-то тяжелое. Воспринять эти слова я совсем не мог, и теперь ощущал, что должен чувствовать вину за то, что в душе у меня пусто. За то, что я еще и скопытиться собираюсь. Вот черт. И с этим долгим объяснением чувств мы совсем позабыли про Майки. А зря. В тот день мы, конечно, домыли квартиру. Я так устал и выкинул в окно несколько сороконожек, поносился за мокрицами. Такаши сделал вкусный ужин, прежде спросив, что бы я хотел. И после торжественного ужина было самое время поговорить о смерти. После ночью мне показалось, что все стало другим. Не кардинально другим, но немного другим, понимаете? Как если бы кто-то специально сместил на один сантиметр тумбочку, и я постоянно ударялся об угол или думал «что-то не так». Мицуя вообще по-другому на меня смотрел, и я, знаете, что сделал? Я закрыл ему глаза. Я даже побоялся того, что что-то испытал такое страшное в тот момент, когда он смотрел на меня. И не думал, что Мицуя умеет смотреть так преданно и жалостливо. Вы ведь помните, с каким лицом висел Христос на кресте? Никакого наслаждения по этому поводу я не испытал и завязал глаза полотенцем. Он не возражал, и, может быть, ему это понравилось даже — полностью отдаться в мою власть, оттого Мицуя был так чувствителен и прямо вжимался в меня сладко-сладко своим худым тельцем. Я хорошенько ему подрочил, и он выгибался дугой, чтобы получить сполна. Такаши издал протяжный сладкий стон в конце, и мне сделалось хорошо тоже, хотя даже еще не кончил. Я смотрел на Такаши и думал: почему бы нам не забыться в сексе до того момента, когда я сделаю, что должен? Почему бы нам не делать это непрерывно весь год, а? Боже, я не смог этого сказать, а еще он послушно не развязывал глаза и только искал меня на ощупь, тыкаясь, как новорожденный котенок. Следом Майки убил Чифую. Он застрелил Чифую, целясь в голову, и я думал тогда: так он еще и играется? Выбирает разные способы. «Какой способ выбрать в этот раз», думает, сука? Наверное, он пытался что-то почувствовать, думал, это зависит от способа убийства. Наверное, сожжение — это один из самых чудовищных способов, а значит, когда он стоял и глядел, как медленно умирает Хаккай — как обугливается кожа, какая гримаса боли застыла на его лице, — Майки это нисколько не тронуло. Следом он убил Чифую в голову, наблюдая, как стекают мозги по бетонной стеночке. Я тут подумал, знаете, что? Не такой уж я и ублюдок. Когда мне исполнилось двадцать семь, я не сделал то, что так хотелось. Никто меня не останавливал, никакие тайные знаки о помощи я не подавал — просто однажды в двадцать семь проснулся и не сделал это. В то утро я увидел сообщение от Такаши, там было написано: «Сегодня идем пить. Я больше не могу.» И я подумал, как будет грустно Такаши, узнай он новость еще и обо мне. Нет-нет, я вовсе не считаю себя такой уж значимой фигурой в его жизни, чтобы после моей смерти он задумывался о своей или вообще о чем-то задумывался. Но, наверное, это бы капельку добавило, да? Сзади на шее от него шел запах сирени, такой приятный. А знаете, что было потом? Потом мне позвонил Кенчин, сказал: «Он задушил Мицую», и внутри у меня все упало, я вдруг понял, что все-таки что-то чувствую. Точнее, чувствую много. А я говорил ему. Иногда я шел против воли Мицуи и заставлял остаться пожить у меня, не засиживаться в студии и не ходить ночью одному. Я попытался типа… не слететь с катушек и не грузить его своим предчувствием, но в конце концов это было бесполезно, Майки сделал это днем в квартире Такаши. И что я чувствовал по этому поводу? Мне уже было двадцать восемь, и именно он умер в двадцать семь, а не я. Мне оставалось только посмеяться. Кенчин сказал: «Мицуя говорил, что вы сблизились, я не ожидал, конечно, но посчитал нужным тебе сообщить. Знаешь, я искал Майки все это время, но он был на шаг впереди меня. Наверное, это происходит отчасти потому, что я и не хочу с ним встречаться». «И что дальше?» — спросил я. Не думал, что наши вселенные соприкоснуться. «После похорон Мицуи я отправляюсь в далекое путешествие. Ты понял, о чем я, да? Доведи до остальных при личном разговоре. Кто-то должен это сделать». И вот — мне двадцать восемь. Я сгорел давно, как спичка, которую поднесли к сигаретке и тут же потушили за ненадобностью, но оболочка моя еще жива. В моем доме прорастает плесень, а под моей простынкой, кажется, шевелится вездесущая сороконожка.