Такой же, как он

      Сукуна старше его ровно на восемь минут пятьдесят шесть секунд.       Мама говорит, он родился с хмурым лицом, а Юджи — с улыбкой и широко раскрытыми глазами, жаждущими познать мир.       Заревели, правда, они оба, но это нормально, так делают все младенцы. Юджи уже целых девять лет, он знает. Сукуна перед ним взбирается на дерево, высунув язык. — Нии-чан, — беспокойно зовёт Юджи, задирая голову, — зачем ты туда полез? Свалишься же. — Как это — зачем! Ты можешь, а я не могу?       Но Юджи это давалось куда легче, вроде как — а брат весь пыхтит и дрожит, силясь продвинуться вверх хоть на сантиметр. Странно — сложены они абсолютно идентично, разве Сукуна не должен преодолевать высоту с такой же лëгкостью?       По ветвям дерева очень легко залезать в окно Мегуми — правда, его папа ругается в те редкие моменты, когда находится дома. Зато тут же угощает какой-нибудь простенькой, но вкусной стряпнëй, треплет по волосам и не отказывается играть с ними в приставку.       А ещё — кажется — немного недолюбливает Сукуну, хоть тот и заходит через дверь, как порядочный. Не привыкать — братца, по наблюдениям Юджи, вообще мало кто любит, не считая родителей.       Странно это. Сукуна бывает несносным — часто, даже чересчур — но Юджи его всё равно любит.       Ветви тревожно дрожат и колышатся под весом Сукуны — дурак, всё-то он неправильно делает, нельзя задерживаться на одном месте.       Одна из них обламывается — и с диким воплем брат летит вниз; Юджи едва-едва успевает поймать его, чуть содрогнувшись.       Глаза Сукуны — такие же, как у него — влажно и несчастно блестят, нижняя губа дрожит, брови печально надломлены. Испугался. — Говорил же, — вздыхает он укоризненно. Именно в этот момент слабость проходит — Сукуна выдирается из его рук злобным котом, и шипит точно так же — только ушей с хвостом и не хватает. — Да пошёл ты, сопляк! Кто тебя просил лезть! Я потому и упал, что ты скулил под руку! Сгинь!       Сукуна старше его ровно на восемь минут пятьдесят шесть секунд — ничтожные цифры, даже в сравнении с жизнью какой-нибудь золотой рыбки — но только из-за этого считает себя королём мира.       Юджи привык. Люди разные бывают, а братец его вовсе не плохой, как многие говорят. Только совсем непутëвый иногда. Такой же, как он, но немного другой.       ***       Когда им исполняется пятнадцать, Сукуна набивает первые татуировки. Зная его, это, скорее всего, акт протеста родителям — непонятно, правда, ради чего. Живут они прилично, ни Джин, ни Каори своим детям практически ни в чём не отказывают. — Ничего ты не понимаешь, сопляк, — высокомерно задирает нос брат. — Так объясни. — Не понимаешь и не поймёшь! Это круто, ясно? Все бабы вешаться будут.       Только в этом дело? Юджи казалось, они оба и так достаточно популярны — особенно Сукуна. Ему самому всегда было как-то всё равно на статусность и крутизну — а если брату нравится, то пожалуйста, пускай хоть премьер-министром избирается.       Лишь бы не так часто ввязывался во всякое дерьмо.       Если Юджи так и дружит с Мегуми (а чуть позже к ним присоединилась классная девчонка, недавно переехавшая в Токио — Кугисаки), то Сукуна почти перестал с ними водиться — мол, скучные. Нашёл себе новых, таких же фриковатых, не то друзей, не то прихвостней — либо крашенных, либо татуированных, либо и то и то.       Сукуна дерëтся, залезает в какие-то сомнительные места, вечно ошивается с ребятами постарше; зубоскалит всякий раз, когда Юджи проявляет хоть какое-то подобие беспокойства.       Или, тем более, когда обрабатывает ему ссадины.       Он всё ещё шипит и еле заметно морщится. — И без тебя справлюсь, — бурчит смущëнно, когда Юджи убирает ватку. — Но так же будет быстрее, — отбивает он безапелляционно, и брат угрюмо замолкает. Зажившие татуировки опоясывают его запястья наручниками — Юджи интересно, что они означают, но он не спрашивает. Сукуна, как всегда, огрызнëтся.       Кончиком указательного пальца он мягко ведёт вдоль ранки, прежде чем залепить её пластырем — уже перестала кровить. Если Юджи физически сильнее и выносливее, то у Сукуны лучше оценки, и заживает на нём всё как на собаке. Даже когда они болеют — вместе — брат выздоравливает раньше. Ворчит и жалуется, но кладёт ему на лоб холодные тряпки и приносит таблетки. Суровый, но по-своему заботливый.       Когда Юджи заканчивает, Сукуна уходит, не поблагодарив — как и всегда.       *** — Я бы и сам справился! Заебал уже! Вечно лезешь и лезешь!       Сукуна — избитый с головы до ног — плетëтся, опираясь на его плечо. Юджи тоже досталось — повезло, что брат потрепал этих громил, а то бы так просто не отделался. — Ты еле на ногах стоял, — да и сейчас еле. Юджи смаргивает кровь с ресниц; ссадина на лбу — полный отстой. Ещё и Сукуна над ухом причитает — нет бы, поблагодарить, что спас от реанимации или вовсе гибели, но он как всегда. — Ну и что! Думаешь, у меня силëнок не хватило бы отмудохать этих мудаков, как полагается?! — Именно это и думаю, — устало вздыхает Юджи. Его тяжело разозлить — то есть, сильно разозлить, возмущение из-за домашки или проигрыша в Марио Карт не считается — но Сукуна потихоньку начинает справляться. — Ах ты гадкий сопляк!       Даже у безграничного терпения Юджи есть лимит — когда Сукуна начинает вырываться и брыкаться, он беспрепятственно позволяет, даже отступает на пару шагов — и брат некрасиво валится на и без того сбитые колени. — Успокоился? — сухо интересуется Юджи, пока Сукуна, опираясь на подëргивающиеся руки, поднимается. У него опять дрожит нижняя губа и искривлено в ярости лицо.       В те редкие моменты, когда брат плачет, то только от злости. — Катись нахер! Не нужна мне твоя помощь! И ты не нужен!       На что Сукуна так злится, ему до сих пор непонятно. Казалось бы, близнецы — по слухам, должны чуть ли не мысли друг друга читать, да только попытки залезть в голову Сукуны равноценны поискам ответа на вопрос, есть ли загробная жизнь. Бесполезно и невозможно — ну или возможно, но о-о-очень нескоро.       Он весь шатается и трясëтся, как эпилептик, с него всё ещё капает юшка — чëрт, им не домой надо, а в больницу — и пялится так яростно и упрямо, что тянет закатить глаза. Скорее язык себе откусит, чем, прости господи, попросит помощи. — Я пошутил, расслабься, — и смотри не разревись, хочется добавить, но Юджи вовремя сдерживается. Он поднимает руки и подбирается осторожно, как к раненному зверю. Сукуна скалится в ответ, будто собирается откусить ему пальцы, но за бравадой Юджи отчëтливо видит и усталость, и отчаянное нежелание признавать очевидное поражение.       Глядя на то, как брату паршиво, Юджи и сам чувствует подкатывающую к горлу тошноту. — Пойдëм, — просит он мягко.       Сукуна никогда никого не слушается. Скандалит с родителями, с друзьями, с учителями — демонстративно выходит из кабинета и захлопывает дверь. Но — может, потому что они близнецы, может, из личной прихоти — Юджи он изредка подчиняется.       И не спорит, когда он усаживает его на спину, надëжно подхватив под коленками. Лишь вцепляется покрепче и пыхтит на ухо, как собака.       Молчит до самой больницы.       ***       Девчонку зовут Урауме — видел её раньше, хмурая такая, молчаливая. Второгодка старшей школы.       Немного выпадает из реальности, когда она заявляется к ним домой с Сукуной под ручку. Смотрит так надменно-презрительно за семейным ужином — Юджи ей явно не понравился.       Комнаты у них буквально по соседству, поэтому он отлично слышит, как Сукуна её трахает. Бледная, невысокая, смазливая; с маленькой грудью и тощими ногами. Юджи практически наяву видит, как меняется эта её постная мина — судя по высоким стонам; как она обвивает ноги вокруг массивного тела Сукуны — такого же, как у него, но немного другого. Покрытого татуировками — они уж заползли и на грудь, и на спину; разве что лицо осталось.       Сейчас он представляет, как краснеет это самое лицо, как трогательно надламываются брови, как испаряется вся самоуверенность. Остаётся лишь слепая погоня за удовольствием.       Во рту вяжет слюна; Юджи шумно сглатывает, жмурится и хватает простыни, силясь успокоить внезапно сбившееся дыхание.       Сукуна совсем не тихий — вопит и рычит что-то несвязно, хоть уши закрывай, громче девчонки, честное слово. Наверняка воображает себя самцом-альфачом-победителем или кем там ещё.       Приспичило же завести подружку, хотя раньше он вечно ядом плевался на саму концепцию отношений. Мол, нахер ему это всё не сдалось, пустая трата времени, бла-бла-бла.       Почему-то это дико раздражает. Нет, Юджи подозревал, что Сукуна трахается — да ещё как — но ни разу брат не притаскивал своих визжащих подстилок сюда.       Джин и Каори часто в разъездах — по работе — поэтому единственный слушатель здесь Юджи. Не то чтобы он очень этому рад. Скорее, ровно наоборот.       Однажды он сталкивается с ними двумя у душа — сидел в наушниках, не услышал, когда закончили. Не успевает отойти — дверь распахивается, Урауме, замотанная в его полотенце, с хихиканьем вываливается; Сукуна же выходит следом нагишом.       Они с Юджи смотрят друг на друга с мгновение — он успевает зацепить царапины и укусы на плечах; от чужого тела практически исходит пар. Сукуна прикрывает глаза — неясное их выражение прогоняет табун мурашек от копчика к затылку. — Я воспользуюсь твоим полотенцем? — Делай, что хочешь, сопляк.       От полотенца слабо пахнет Сукуной. Это приятный, знакомый запах — такой же, как у Юджи, но немного другой. Неуловимо привлекательный, чарующий, тëплый.       Что-то не так, — бьëтся в голове надрывно, — со мной что-то не так.       Голова кружится-кружится-кружится; Юджи дышит через раз и запирается у себя в комнате — в этот раз успокоиться не получается.       Он жадно глотает воздух, сжимая в ладони вставший колом член.       Юджи не издаёт ни единого лишнего звука — даже хлюпы силится приглушить — но не может избавиться от ощущения подслушивания. Пока он мылся, Урауме ушла — дома лишь они вдвоём, разделëнные тонкой стеной и хлипкими дверьми.       Он пытается представлять всех высоких женщин с большой задницей, которых видел наяву и в порно — но образы рушатся, плавно сменяясь загорелой татуированной кожей, короткими светло-рыжими волосами, упругими мышцами и длинными ногами.       Всё такое же, как у него. Но немного другое.       Температура тела выше, клыки немного выдаются, татуировки, татуировки, татуировки; Юджи хочет отследить их языком, хочет попробовать их на ощупь, хочет впиться зубами в горячую плоть и пустить кровь. Родную. Неотличимую от его собственной.       Близнецы, говорят, всё равно, что один человек. Чувство первого задевает отдачей второго. Желания друг друга бурлят под кожей.       Кончая с беззвучным криком, Юджи думает о том, что в принципе не мог вырасти нормальным. Не с таким братом.       ***       Сукуна с Урауме расстаются через месяц — тихо и без скандалов; они продолжают общаться, но домой он её больше не водит.       Зато водит других.       ***       Юджи иногда слышит даже сквозь максимальную громкость наушников. Сукуна не проявляет и подобия сдержанности — орёт, охает и ахает, перекрикивая любого своего партнëра. Один из них — Махито, чëртов студент, тоже со стрëмными татушками — зазывает его игриво на тройничок.       После этого Юджи начинает торчать у Мегуми чаще. — Блядь, как он заебал, — жалуется он, пока Фушигуро-сан заботливо накладывает им по огроменной порции карри — растущие организмы, всё-таки. — Ты не пытался с ним поговорить? — спрашивает Мегуми, рассеянно ворочая палочки. — Ага, он сказал мне заткнуться и что это не моё дело. Как всегда. — Да брось, Итадори, я в его годы вообще отжигал, — Фушигуро-сан ставит три тарелки, — наркоторговля, заказные убийства, нелегальные поставки оружия... — Пап, прекращай, уже не смешно, — ворчит Мегуми, и Тоджи пожимает плечами столь расслабленно, что лжи в его словах не чувствуется. Разве что касательно возраста — явно не в шестнадцать он этим всем занимался. — А родителям рассказать? — предлагает Мегуми спустя пару минут блаженной тишины. — Что они сделают? Всё равно их дома практически нет, — Юджи закидывает в рот ещё порцию, основательно прожëвывает и глотает, — скажут, мол, Сукуна, перестань творить херню, а Сукуна начнёт трахать мне мозги следом. Ещё и обзываться будет. — Не пробовал морду набить? — Фушигуро-сан показывает на него палочками с лисьим прищуром. — Пап! — Но я же сильнее. Будет нечестно. — Так в этом и фишка. Некоторых говнюков нужно просто разок-другой поставить на место. Честно, я бы и сам ему втащил, да судебных разбирательств мне уже с головой хватило. Без обид, Итадори. — Я всё понимаю, Фушигуро-сан, — Юджи сдувается, — порой он совершенно невыносим. — Удивлён, что ты с ним под одной крышей столько живëшь и до сих пор башкой не поехал. Я даже поставил, кого из вас первым загребут в дурку.       Мегуми смущëнно откашливается. — Серьёзно? Ты тоже? — Он уговорил. — И на кого ты поставил? — Секрет. Ему на ставках, кстати, никогда не везёт. — Эй! А вот это уже мой секрет! — Не я это начал, — Мегуми показывает язык и оттягивает нижнее веко, и Тоджи скалится в ответ — будто и сам ребёнок малый, ей-богу.       Атмосфера между ними на удивление домашняя и уютная — даром что Тоджи за последние несколько лет стал чаще появляться дома, значительно повеселел и раздобрел. Когда Юджи увидел его впервые — мужчина, получивший известие о смерти матери собственного отпрыска, про которого знать не знал — он казался растерянным и сконфуженным, точно ему под дверь подкинули полугодовалого щенка. Тоджи практически не умел готовить и совершенно не знал, как обращаться с детьми; Мегуми часто убегал к ним домой, потому что этот мужчина был ему чужим и незнакомым. И без мамы тоскливо было.       А теперь, вот, самые обычные отец и сын — разве что тактильные чересчур; Мегуми часто тягает Тоджи за щëки — легко и непринуждённо, — а тот в ответ захватывает так, что не вырвешься. Даже у Юджи с его медвежьей силой получилось еле-еле. Навëрстывают упущенное, наверное. — Короче, Итадори, ты понял, — обращается Тоджи, пока Мегуми ворчит и несильно дëргается в попытке вырваться, — иногда насилие — выход. — А кто мне все уши прожужжал, что нельзя пиздить хулиганов?! — А кому после этих пиздюлей названивали со школы?! Некоторых говнюков нужно просто разок-другой поставить на место.       Пока Фушигуро заняты разборками, Юджи раз за разом прогоняет про себя слова Тоджи.       Ни разу в жизни он не поднимал на Сукуну руку первым. Это брат вечно склонен к нападкам, и то Юджи предпочитает пассивно блокировать и уклоняться, чем отвечать — если он всерьёз набьёт Сукуне морду, тот наверняка впадëт в экзистенциальный кризис и натворит невесть что.       Было бы легко сломать Сукуне пару костей — так, для профилактики. Чтобы научился думать головой хоть немного — до сих пор он выходит сухим из воды лишь благодаря Юджи и иногда — удаче.       Он почти вздрагивает, представив тошнотворный хруст и беспомощный ужас на чужом (своём) лице.       Нет, это уже слишком. Достаточно просто припугнуть — максимум фингал поставить. Или зарядить хлипенький апперкот. Но не может же Юджи просто подойти и начистить ему морду, да? Нужна какая-то веская причина. И едва ли он станет всерьёз драться, когда на самом деле не очень и хочет.       В конце концов Юджи придумывает.       *** — Итадори, да ты запал, — Кугисаки лопает жвачный пузырь. Спихнула Мегуми с кровати — бедолага растянулся на полу бесформенной кляксой, сонный и разморенный. — Чего? — по-глупому моргает Юджи, сидящий возле друга. — Запал, говорю. Сидишь, смотришь в никуда, слюни пускаешь, на имя не отзываешься. Ну, кто она? — Прекращай. Нет никого. — Или он? — Отвянь от него-о-о, — выдаёт с зевком Мегуми, — его просто Сукуна достал. Думает, как решать проблему. — А я давно говорила, надо его побить. — И ты туда же...       Юджи думает, слава богу, Сукуна сегодня не дома. Ночует у каких-то своих дружков и спасибо, нечего — в очередной раз — портить им праздник. Правда мысли о том, чем он там занимается, всё равно назойливо всплывают в голове, как бы он от них не отделывался.       Друзья благополучно забывают его — временно. Пока он снова не выпадает из реальности. Тогда даже Мегуми начинает смотреть подозрительно.       ***       Разборки приходится ненадолго отложить — на день рождения Сукуна забивает себе лицо. — Теперь нас точно никто не перепутает, — довольно выдыхает он. Полосы — вновь идеально симметричные — придают ему ещё более взрослый и серьёзный вид. Родители будут ругаться, думается Юджи рассеянно. И на него в том числе — не уследил. А как за таким уследишь? Он и за собой-то не успевает.       Третий год старшей школы подходит к концу.       Они сцепляются после экзаменов.       Юджи даже не может вспомнить, почему — вроде, что-то из-за очередной пассии Сукуны, а потом он услышал надменное «сопляк» (эти сраные восемь минут пятьдесят шесть секунд никогда не давали ему права так обзываться) и дал волю злости.       Напряжение меж ними копилось не месяцами — годами; натягивалось леской — прикоснись и мгновенно изорвëшь пальцы в кровавые лохмотья.       Брат оказался под ним спустя унизительные две минуты — Юджи разбил ему нос, от души ткнул кулаком под рëбра и в самом конце подсëк, предварительно дав ударить пару раз. Сукуна, в отличие от него, не сдерживался — как бы и зубов так не лишиться. Щека распухла и болит.       Нос у Сукуны покраснел и кровоточит. Зрелище малопривлекательное, даже противное с какой-то стороны — но Юджи следит за медленно текущей юшкой. Шумно сглатывает — от брата это не укрывается. — Пусти меня, ублюдок! Я ещё не закончил!       Он рвëтся — безрезультатно — и привычно плюëтся пустыми угрозами, пряча за ними позор проигрыша. Юджи видит в его глазах — даже за этими пафосными красными линзами, ублюдок будто больше всего на свете хочет не быть похожим на него — и зашкаливающую ярость, и отчаянную беспомощность.       И впервые за много лет ощутил рядом с братом покой и умиротворение. Вот так — правильно.       Почти.       Сукуна резко замолкает, когда Юджи прослеживает кончиком пальца одну из чëрных полос. Кровь на их фоне теряется — он стирает каплю ненароком и беззастенчиво слизывает. Удерживать Сукуну только левой рукой становится проблематично — он кое-как выдирает запястья из его хватки и вцепляется до боли в плечи.       Сейчас лбом ударит. Или матом покроет. Скорее всего — и то, и другое.       Но почему-то сердце колотится так сильно; и почти наверняка в унисон с братским. Юджи замирает; время вокруг них будто бы останавливается. Или замедляется и растягивается до бесконечности — томящей, сладкой бесконечности.       Для кого-то настолько опытного Сукуна тычется в губы чересчур торопливо и неуклюже, влажно и развязно — Юджи позволяет на пару секунд перехватить контроль и впивается в короткие сукуновы волосы, прижимая его к себе ещё теснее.       Кожей к коже, плотью к плоти, сердцем к сердцу.       Связь близнецов называют практически мифической. Неземной. Таинственной.       А между ними нет ничего сакрального — только голая похоть, странное влечение, практически зависимость.       Сукуна отчаянно жаждал его внимания. Юджи тянулся — ведь кто, как не он? Его злобный, беспринципный, буйный старший брат, неспособный ужиться почти ни с кем — лишь Юджи под силу вытерпеть все его заскоки, оскорбления и беспричинные нападки. Лишь Юджи не возненавидит его под конец — потому что не может, потому что не способен.       Он один достоин.       И Сукуна поддаётся со всей страстью, на которую способен — подчиняется и прогибается, покорно склоняя голову. Только перед собственным братом.       Юджи побеждает и проигрывает, дрожит, не зная, куда себя деть; подчиняется тихим просьбам брата — сдержанным и направляющим. Раздвигает пальцами тугое нутро, роняя слюну; едва не всхлипывает, когда Сукуна подаëтся навстречу.       Горячо, горячо, горячо. Нестерпимо жарко — но хочется ещё. Юджи готов и дотла сгореть, если потребуется. Если Сукуна потребует.       И когда он входит, едва приспустив бельё, когда Сукуна гнётся дугой и заходится высоким, практически девчачьим воплем, реальность выключается. Она расплывается, размывается и бледнеет — а может это пот или слëзы, или всё вместе взятое. Юджи не знает. Юджи тонет, переплетаясь с Сукуной в акте грехопадения; разделяет на двоих уродливое и противоестественное, гноящееся на протяжении долгих-долгих лет.       Ничем другим это кончиться и не могло.       Сукуна кончает первым, и сжимается столь сильно, что Юджи забывает про боль в щеке, выдохнув сдавленное «блядь» сквозь зубы. Так хорошо, что почти больно.       Юджи хватает ещё на минуту — и так держался из последних сил, иначе брат точно бы засмеял и начал обзываться. — Сопляк, — тянет Сукуна устало, когда Юджи поднимается и помогает встать ему. Трахаться на полу — такой себе вариант, надо запомнить. Колени ноют.       Он не отвечает, рассеянно витая в своих мыслях. Наконец достиг — нет, они оба — точки невозврата. Вроде как, поставил Сукуну на место.       Но это же нихрена не конец. Не так просто.       И в голову резко приходит единственный определённый вывод. — Всё-таки, ты такой же, как я, — удовлетворённо шепчет Юджи, укладывая Сукуну в ванну, и он — в кои-то веки — не возражает. Лишь побеждëнно прикрывает глаза — и ресницы у него всё-таки немного длиннее, и губы тоньше. Точно-точно.