Большая проблема.

Кавех каждую ночь метался в истерике, его душили волны паники и тревоги. Он снова и снова прокручивал в голове последнюю ссору с аль-Хайтамом, корил себя за несдержанность, за те слова, которые вылетели в запале. Да, аль-Хайтам вмешивался не в свое дело, но это он таким образом проявлял свою скупую заботу, а Кавех отплатил ему грубостью! Неужели поэтому в Академии до сих пор не подняли тревогу из-за его пропажи? Неужели аль-Хайтам и впрямь решил больше не лезть? Но как же так, разве мог аль-Хайтам просто взять и сделать так, как попросил архитектор? Разве не должно было его встревожить столь долгое отсутствие Кавеха? Это было совсем не в духе аль-Хайтама — обижаться и дуться. Он бы немного постоял в стороне, а потом все равно полез бы выяснять, куда же запропастился его сосед-оболтус. Или... Или же здесь приложил руку Карим со своими подручными? Кавех чувствовал, как ледяной ужас сковывает его нутро при одной только мысли об этом! Неужели он обречен закончить эту жуткую стройку, а потом умереть, иссохнув в пустыне под палящим солнцем? — — Аль-Хайтам! Ты...! Слушай сюда, я не беспомощный, ясно? Если я чего-то не делаю, это не значит, что я не могу, а просто не хочу! — воскликнул Кавех, швыряя на рабочий стол аль-Хайтама выписки из налоговой с такой силой, что бумаги разлетелись во все стороны. — Вот, что это, скажи мне, а? — Ты сам мне скажи, — ухмыльнулся аль-Хайтам, даже не вздрогнув от этой вспышки гнева. Они находились дома, аль-Хайтам в своем кабинете, а Кавех, с наглостью быка, ворвался без стука. — Я узнал, что ты оплатил все мои налоги, — Кавех вновь схватил одну из бумажек, встряхнув ею в воздухе с театральным возмущением. — Мы ведь обсуждали это, аль-Хайтам! И не единожды! Эти деньги оседают в карманах зажравшихся бюрократов! Я никогда не давал согласия спонсировать этих пиявок! — Налоговые отчисления идут на поддержку образования, в том числе твоего факультета, — спокойно парировал аль-Хайтам. — А также на здравоохранение, социальные программы и научные исследования. — За моё обучение платил отец, если ты забыл, — Кавех фыркнул, глядя на собеседника как на человека, несущего откровенный бред. — И я достаточно разбираюсь в цифрах, чтобы понимать, какая часть этих денег оседает в чужих карманах! — Тогда считай, что я просто переложил свои же деньги из одного кармана в другой, — ответил аль-Хайтам и жестом указал Кавеху на дверь. — А теперь извини, у меня много работы. Кавех проигнорировал этот жест, вместо этого навалившись ладонями на стол и нависнув над своим соседом-любовником. — Послушай внимательно, дорогой, — процедил он, усиленно пытаясь сдержать раздражение. — Я сам разберусь со своими долгами и налогами. Не нужно меня опекать и подрывать мою репутацию. И вообще, эти деньги принесли бы больше пользы, если бы ты отдал их, например, в приют! В повисшей тишине было слышно только то, как глубоко и нервно дышит Кавех. — А благодарить ты так и не научился, — обронил аль-Хайтам. — Что? — Кавех вздрогнул, явно не ожидав такого поворота. — Говорю, что вижу процветающий Алькасар-сарай, а ты при этом в долгах. — Да, знаешь что? — архитектор схватился за переносицу и помотал головой. — Ты меня достал, Хайтам. Клянусь правой рукой, достал, — он выпрямился, уперев руки в бока. — Еще раз сунешься в мои дела, и я съеду! И сегодня я ночую у Тигнари! С этими словами он вылетел из комнаты, оглушительно хлопнув дверью. — А обрубленный палец не заживал. Рана гноилась, распространяя зловонный запах разложения, а боль пульсировала, струясь по венам и охватывая все тело. В такие моменты в сознании Кавеха вспыхивали яростные фантазии о мести. Он видел себя с двуручным мечом, крошащим черепа и рассекающим плоть каримовских солдат — даже без глаза бога он вполне мог бы справиться с десятком врагов. Но видения таяли, стоило представить град стрел и неисчислимую армию противника. Кавех бы сражался, не страшись он за своего ребенка — за неповиновение его не убьют, но искалечат точно. И лишь тонкая нить надежды все еще удерживала его в здравом уме — каждый день он возносил молитвы малой властительнице Кусанали, веря, что она услышит. Но надежда эта угасала день ото дня, как свеча на яростном ветру пустыни. Через неделю чернота от обрубка пальца расползлась по ладони, и только тогда Кавеха отвели к лекарю. Им оказался молодой человек с измождённым лицом. Кавех сразу понял — такой же невольник, как и он сам. Лекарь внимательно осмотрел гноящуюся рану, нахмурился, пробормотал проклятие, а затем произнес хриплым, низким голосом: — Гангрена зашла слишком далеко. Если не остановить её, она доберется до сердца и подарит тебе мучительную смерть, юноша. Кавех почувствовал, как сердце заходится в груди. Он догадывался о приговоре, но все равно оказался не готов. — Единственный способ спасти твою жизнь — ампутировать кисть, — безжалостно отчеканил лекарь. — Иначе ты обречен. Кавех почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Потерять руку? Это было хуже смерти для архитектора! Его карьера, его призвание, вся его жизнь — всё рухнуло в один миг. Он представил себя калекой, жалким подобием некогда великого мастера. Как он сможет держать линейку, карандаши, чертежи? Как воплотит свои грандиозные замыслы в реальность? Он съёжился, обхватив себя руками, словно желая защититься от этого кошмарного будущего. А его ребенок? Как он сможет его защитить? Как он сможет управляться с двуручным мечом одной рукой? Лекарь видел муки, терзающие Кавеха, но ничего не мог поделать. Лишь покачал головой и произнес: — Решай быстрее. Каждая минута промедления приближает тебя к могиле… А потом как-то воровато огляделся, понизил голос и решил добавить: — Современные технологии Фонтейна достигли такого уровня развития, что позволяют восстанавливать функции утраченных органов и конечностей. Они научились создавать даже протезы глаз, слышишь, юноша? Кавех шмыгнул носом, пока не слишком понимая смысл его слов. Протезы? В этот напряженный момент дверь палатки лекаря внезапно распахнулась, и внутрь ворвался Карим. Его глаза как обычно сверкали безумием, а на губы были сжаты в тонкую нить. — Что здесь происходит? — громко спросил главарь, окидывая взглядом лекаря и бледного как смерть Кавеха. — Почему этот бездельник не на стройке? Лекарь вкратце объяснил ситуацию, пока Кавех сидел с опущенной головой и кусал губы. Его взгляд то и дело метался от одного медицинского стилета к другому, а желание всадить любой из них в горло Карима только росло. — Хватит сотрясать воздух, здесь и так душно, как в преисподней, — резко оборвал Карим, рассекая воздух ребром ладони. — Проводи свою операцию — и немедленно! — он с пренебрежением взглянул на Кавеха. — Зачем вообще правше левая рука? Даже если ты отрежешь ему обе руки, я найду того, кто будет за него чертить эти каракули. Кавех почувствовал, как по спине пробежал холодок. Карим был безжалостным человеком и не остановится ни перед чем ради достижения своих целей. Это одновременно и восхищало и ужасало. — Помилуйте! — взмолился Кавех дрожащим голосом. — Я был покорен и послушен, вы обещали больше не калечить меня! — он судорожно вздохнул. — Если лишусь рук, клянусь, откушу себе язык и умру. Карим метнул на него испепеляющий взгляд, затем склонился к самому лицу пленника и прорычал: — Либо лишишься руки и продолжишь работу, либо мои люди славно позабавятся с тобой. Выбирай, пока я добр! Кавех дураком не был, знал, что это значит. Перспектива стать местной «девочкой» его пугала сильнее смерти. Но в этот момент он осознал — судьба бросает ему новый вызов. Потеря руки станет страшным ударом, однако он не намерен сдаваться. Предстояло многое переосмыслить, но надежда теплилась — даже с одной рукой он сохранит свой дар и силу духа. Потому Кавех больше не стал спорить, и лекарь начал готовиться к ампутации, бросая виноватые взгляды на несчастного заложника. *** Ночью Кавех впервые за время заточения плакал. В палатке с ним не было охраны — все они сторожили снаружи — потому он мог поддаться эмоциям, баюкая свою искалеченную руку. Лишь спустя долгие часы он наконец-то погрузился в беспокойный сон. В своем сновидении Кавех оказался в величественном зале академии. Свет вокруг был зеленоватый, а стены будто расплывались, но все внимание было приковано к маленькой фигурке, стоящей на мосту, ведущем к лифту. Малая властительница Кусанали, о которой он столько слышал от окружающих, но никогда не видел вживую. Ее детское личико излучало мудрость, далеко превосходящую ее юный возраст, а глаза сияли проницательностью, способной проникнуть в самые потаенные уголки души. — Мне жаль, что я не услышала тебя раньше, — ее голос звучал словно отовсюду и был подобен журчанию ручья. — Пустынники, что причинили тебе страдания, пытались укрыться от моих глаз, используя темные силы Бездны. Но ничто не может сокрыть от меня боль невинного сердца. Твой плач был столь громок, что я не могла не услышать. Эти несчастные души, погрязшие во тьме неведения, не понимают, что творят. Но помни, Кавех, отныне ты не одинок, а те, кто посмел причинить тебе вред, непременно вкусят плоды своих деяний, ведь справедливое возмездие ждет всякого, кто идет путем зла и жестокости. Остаток ночи Кавех проспал без сновидений. *** Изучив фрагментарные записи из архивов мудрецов, аль-Хайтам пришел к выводу, что Тигнари был прав относительно того, что вся эта история началась еще при правлении Азара. Согласно обнаруженным документам, некий состоятельный уроженец Натлана, используя коррупционные схемы, взятки и личные связи, приобрел бесплодные пустынные земли, непригодные для каких-либо посадок. С помощью Сайно удалось выяснить, что этот предприниматель планировал возвести храмовое сооружение, но ни один архитектор не брался за проект ввиду несоответствия строительным нормам и требованиям безопасности. Кавех, известный своим нестандартным подходом к оценке рисков, теоретически мог взяться за такую работу. Но все же в документации Академии не было обнаружено ни одного зарегистрированного акта о принятии Кавехом этого заказа на проектирование. А процедура заключения подобных контрактов была строго регламентирована и требовала прохождения обеими сторонами — заказчиком и выполнителем — целого ряда проверок и согласований до начала строительных работ. Кавех обычно не нарушал этот порядок. Ключевое слово — «обычно». Сайно убеждал, что вместо того, чтобы копаться в бумажках, он давно мог бы послать своих матр в ту область, чтобы все проверить. Но проблема была в том, что матры не имели власти над Пустынниками, и их явление на чужую землю без официального разрешения могло спровоцировать конфликт. — Мы должны действовать обдуманно, — знающе проговорил аль-Хайтам, глядя на свою небольшую команду — Сайно и Тигнари. — Привлечение Пустынников под руководством Дэхьи мне представляется наиболее верным решением. В отличие от нас с тобой, Сайно, они обладают особым статусом, позволяющим свободно перемещаться по чужим землям без риска последствий, — он помолчал секунду, дожидаясь, пока его слушатели кивнут. — Пусть их люди разыграют заблудших путников на территории этого Карима. Даже если самого Кавеха не найдут, наверняка наткнутся на следы незаконного строительства. Попросим сделать пару-тройку фотографий для убедительности. — Пара фотографий — и Академия получит весомые аргументы, а мы получим разрешение на вес, — пробормотал Сайно. Аль-Хайтам даже не поморщился от дурацкой шутки, что красноречиво говорило о его беспокойстве. — Верно, — рассеянно отозвался он. — Сейчас даже Нахида вряд ли рискнет отправлять целый отряд в Пустыню только ради поисков человека, который теоретически может прохлаждаться где-нибудь на пляже в Ли Юэ. Пустыня — место опасное, и подвергать риску людей ради такой цели было бы нерационально. Жестоко, но правдиво. Впрочем, в их компании оставался еще один взволнованный участник. Тигнари места себе не находил с тех пор, как узнал об исчезновении Кавеха. — Если его удерживают силой, он может быть ранен, — тихо, но горячо произнес Тигнари. — Позволь мне еще раз прояснить ситуацию, — вздохнул аль-Хайтам. — Кавех может и не быть похищенным. Вполне вероятно, что он просто забыл о таких мелочах, как формальности и документация, увлекшись очередной грандиозной авантюрой. Не удивлюсь, если наш великий архитектор клюнул на красивые речи Карима о высших целях и ринулся в омут с головой, даже не задумываясь о последствиях. Ему не впервой терять голову от подобных идей. Сайно одарил его таким презрительным взглядом, что даже его обычно бесстрастная матровская физиономия выражала целую гамму чувств. Что ж, аль-Хайтам определенно заслужил титул «худший партнер года». Тигнари упрямо поджал губы: — Я не согласен. При всей импульсивности и тяге к грандиозным свершениям, Кавех обычно более ответственен. Да, он мог увлечься идеей Карима, но бросить все обязанности и исчезнуть, никого не предупредив — это на него не похоже. Аль-Хайтам скрестил руки на груди и спокойно парировал: — Моя оценка вероятности девиантного поведения Кавеха основывается на более обширных данных, охватывающих множество ситуаций и контекстов из его прошлого опыта. Тигнари мог бы поспорить, но не видел смысла. Между ними существовало понимание — достаточно было принять манеру общения аль-Хайтама как особенность его характера. Он обладал исключительно аналитическим складом ума и изрядным самомнением, а для того, чтобы убеждать его в неправильности суждений и возвращать из научных абстракций в реальный мир, наполненный людьми и эмоциями, существовал Кавех. Потому Тигнари только переглянулся с молчаливым Сайно и сказал: — В любом случае, я очень обеспокоен его исчезновением и надеюсь, что с ним все в порядке. Как бы импульсивно он ни действовал порой, Кавех — мой друг, и я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. — Вряд ли они что-то ему сделают, — вдруг вставил Сайно. Аль-Хайтам посмотрел на генерала без особого интереса, хотя внутри скребло. Он догадывался о выводах, к которым тот пришел, поскольку уже давно сам проанализировал возможные последствия похищения Кавеха с целью использования его творческих способностей. Избитый или раненый архитектор будет малоэффективен. Но внутри все равно скребло. Сайно озвучил свои догадки вслух, очевидно пытаясь утешить Тигнари. — Пока мы здесь, хочу обратить внимание на кое-что еще, — произнес аль-Хайтам, извлекая записку, найденную им перед исчезновением Кавеха. — Тигнари утверждает, что Кавех находился у него до обеда. Но эта записка, которую я обнаружил рано утром, ставит под сомнение его слова. Возникают два вопроса, требующие объяснения: кто мог так виртуозно подделать каракули Кавеха и, кто мог проскользнуть так бесшумно в дом и оставить меня в полном неведении? Сайно хватило одного взгляда на записку, чтобы произнести безразлично: — Факты говорят за себя, а почерк за других. Тигнари вымученно простонал, пихнув его ногой под столом: — Сейчас не время для твоих шуток, Сайно… — Это не шутка, — Сайно перевел на него взгляд. — Почерк действительно принадлежит Кавеху. — Что ж… — Тигнари поднял на аль-Хайтама неуверенный взгляд, — на второй вопрос у меня, кажется, есть ответ. — Слушаю, — кивнул аль-Хайтам. — Кавех определенно точно говорил мне, что ты спишь так крепко, что тебя даже падение Селестии не разбудит. — Мой организм просто научился игнорировать бесконечный шум, который создаёт Кавех, — фыркнул аль-Хайтам. — Любые другие звуки я бы услышал. — А Кавех не мог оставить записку вечером перед уходом? — поинтересовался Сайно. — Я тоже об этом думал, — кивнул аль-Хайтам, — но мы оба были дома. Я слышал, как он собрал вещи и ушёл к Тигнари. После этого я ещё поработал в кабинете, вышел закрыть входную дверь и лёг спать. Записку нашёл утром на полке для обуви у двери. Вечером её там точно не было. — Ты абсолютно уверен в этом? — Сайно слегка прищурил глаза. — Ты хочешь сказать, что я настолько глуп, что проглядел какую-нибудь записку, валяющуюся на виду? Он не нуждался в ответе. — Даже если мы допустим гипотетическую ситуацию, при которой злоумышленник проник в мой дом бесшумно, — продолжил рассуждать аль-Хайтам, — визуальный осмотр не выявил каких-либо следов взлома запорного механизма. Я привлек нескольких экспертов… — Ох, позволь задать вопрос, аль-Хайтам, — протянул Тигнари, невольно подражая его манере речи. — А полка для обуви, она примерно какой высоты? Аль-Хайтам промолчал. Тигнари продолжил: — А что, если предположить, что эта таинственная записка была ловко просунута в почтовую щель, но вместо того, чтобы упасть на пол, она приземлилась на полку для обуви? — Это самое разумное, что я услышал сегодня, — ровным тоном восхитился Сайно и накрыл руку Лесного стража своей. — Эм…, спасибо, — Тигнари смутился, но руку не убрал. Аль-Хайтама же совершенно не интересовало то, какие у них взаимоотношения. Общение, разговоры, совместная трапеза, сексуальная активность — все это лишь формы социального взаимодействия, не вызывающие исследовательского интереса. — Ты лишь подтвердил мои догадки, Тигнари, — протянул аль-Хайтам, сохранив самодовольный вид. — Это предположение я собирался озвучить следующим. — Если бы мы не были чужими друг другу людьми, я бы посоветовал тебе поумерить свое непомерное эго, аль-Хайтам, — бросил Сайно. — К счастью, мы не настолько близки, чтобы я прислушивался к твоим «советам», — парировал аль-Хайтам, не моргнув и глазом. На том и закончили. Гадать можно было бесконечно, а время шло. Однако, прежде чем уйти, Сайно все же задержался и сказал аль-Хайтаму: — Я ошибочно полагал, что ты стал более… привязанным и чувствительным после того, как вы с Кавехом стали официально встречаться и решили заделать ребенка. Аль-Хайтаму незачем было убеждать его в том, что ребенка они не планировали. — Если бы для продвижения в поисках требовалось излишнее проявление эмоций, я бы воспользовался этой возможностью, — ответил он. — То, что он вообще ищет Кавеха, уже говорит о многом, — шепнул Тигнари Сайно, уводя его в сторону. — Великий мудрец мог бы просто отправить матр, а сам сидеть в своем кабинете... Тигнари был прав, аль-Хайтам не стал бы себя обременять таким занятием, как поисками пропавшего человека, — на то есть матры. Но сейчас речь шла о Кавехе. Всегда дело было в Кавехе — в несносном архитекторе, что вечно нарушал размеренный ход его жизни. Не то чтобы Аль-Хайтам когда-либо нуждался в дружбе. Дружба — пустая трата времени для его блистательного ума. Конечно, многие пытались сблизиться с самым умным человеком в Сумеру, но лишь Кавех, с его поразительным упрямством и почти мазохистской настойчивостью, сумел продержаться дольше прочих. Остальные оказались достаточно сообразительны, чтобы вовремя отступить. В минуты редкой рефлексии аль-Хайтам пытался постичь эту загадку: почему он позволил Кавеху приблизиться, вступил с ним в диалог, впустил в свой дом, а потом еще и в свою постель? Он позволил — и Кавех, словно настырный плющ, начал врастать в его жизнь, формируя сначала привычку к своему присуствию, а затем — влечение. А совместное проживание лишь усилило эту связь. С Кавехом было... комфортно. Когда они не ссорились. Он был умен, прекрасно готовил, мог поддержать интеллектуальную беседу, да и в постели оказался весьма искусен. Как от такого откажешься? Но те немногие, кто действительно знал аль-Хайтама, лишь улыбнулись бы, услышав такие рациональные объяснения. Ведь даже величайший интеллектуал упорно отказывался признать простую истину — гениальность не защищает от самого иррационального из чувств — любви. *** Аль-Хайтам вернулся в свой дом, ощущая странную пустоту. Обычно он любил, когда его встречала тишина, но сегодня она казалась особенно давящей. Он прошел в гостиную, отметив легкий беспорядок, оставшийся еще с момента ссоры — уборкой обычно занимался Кавех. Невольно ноги его понесли в сторону архитекторской спальни, переделанной в кабинет после того, как они стали ночевать в одной постели. Аль-Хайтам оглядел комнату, словно видел ее впервые. Повсюду виднелись следы присутствия Кавеха — вмятины на подушках, кружка с недопитым кофе, красные заколки. Неосознанно Аль-Хайтам потянулся к белой кавеховской рубашке, оставленной на кресле. Он поднес ткань к лицу и вдохнул запах — смесь пота, чернил и древесного парфюма, столь характерная для вечно энергичного Кавеха. Ароматы, которые аль-Хайтам когда-то находил отталкивающими, теперь странным образом успокаивали. Запах Кавеха. Ученый зажмурился, вдыхая этот запах глубже. Перед его мысленным взором тут же возникло лицо Кавеха — живое, озорное, с этой его фирменной мечтательной улыбкой. Аль-Хайтам вспомнил, что Кавех особенно остро пах, когда прижимался всем телом, выгибался и... Аль-Хайтам рывком отбросил одежду, словно она кишела паразитами. Что это с ним? И впервые за долгое время Аль-Хайтам позволил себе представить, каково было бы без этого назойливого, но столь привычного присутствия в его жизни. Пустота. Тишина. Никаких беспорядочных чертежей, разбросанных повсюду заколок, никакого запаха специй и чернил. Аль-Хайтам вздрогнул от этой мысли. Неужели он действительно так сильно привязался к Кавеху? Неужели он правда готов жить с ним еще много лет и растить ребенка? Ученый вздохнул и еще раз окинул взглядом комнату, сосредотачиваясь на мелочах вокруг. Так. Вот на столе разбросанные листы бумаги с набросками и записями, рядом недопитая чашка остывшего кофе. В углу валялись смятые комки бумаги — следы творческого процесса. Книги были раскрыты и разложены на полу, словно хозяин комнаты только что их изучал. Вряд ли Кавех оставил бы все в таком хаотичном состоянии, если бы собирался в длительную командировку. Скорее, это выглядело как временный перерыв в работе, после которого он планировал вернуться и продолжить свои занятия. Уверенность в том, что Кавех в беде укоренилась внутри аль-Хайтама и тревожно зажужжала где-то в висках, мешая мыслить. Дело в том, что Кавех никогда бы не уехал, не забрав свои последние наработки и личные вещи. Аль-Хайтам знал его слишком хорошо. Волнение смешалось с раздражением. Казалось, Кавех вот-вот вернется и снова устроит переполох в их доме. Вот дверь распахнется, и Кавех ворвется внутрь, роняя все на своем пути. Сначала он сбросит туфли, позволив им упасть, где попало. Затем из-под его небрежной хватки выпадет целая куча бумаг и чертежей, непоместившихся в тубус, который будет болтаться на его плече и биться о каждый угол. «Кавех! — обратится к нему Аль-Хайтам. — Неужели так сложно хоть раз не устроить такой свинарник? Ты что, нарочно стараешься испортить мне настроение?» На что Кавех, вспыхнув от возмущения, эмоционально воскликнет: «Знаешь что, Аль-Хайтам? Если тебе так нужна идеальная чистота и порядок, может, тебе стоит перебраться жить в свой скучный кабинет в Академии? Там ты точно не будешь ни на что натыкаться, кроме пыльных книг!» И Аль-Хайтам, несмотря ни на что, как всегда, позволит ему остаться. Потому что, как бы ему ни хотелось отрицать, жизнь без этого надоедливого человека уже не казалась ему хоть сколечко привлекательной.