i wish for what's forbidden

Минхо был заражен Ким Сынмином столько, сколько себя помнит. Почти как если бы Бог назначил Минхо антитезис, полную противоположность, предназначенную, чтобы преследовать его до конца его дней. И, что ж. Вы знаете, что обычно говорят про противоположности. Они притягиваются, и все такое. У Минхо важный долг: защищать жизнь Бан Чана, смертного. Он не совсем вникает в подробности — все, что ему известно, это то, что ему была назначена миссия сохранять Чана в живых и он намеревается довести дело до конца. К несчастью, Сынмину была дана противоположная миссия: затащить душу Чана в Ад, позариться на нее, расправиться с его непорочностью и добродетелью. Также к несчастью, Сынмин обладает тем же упорством, что и Минхо. Минхо сидит, скрестив ноги, напротив своего пророческого зеркала, наблюдая за Чаном, слоняющимся по кухне и готовящимся ко дню. Он не проводит все свое время, наблюдая за Чаном — в конце-концов, в Раю есть другие дела, которыми надо заниматься, — но в большинстве своем, его работа предполагает уменьшение потенциальных угроз, поэтому, естественно, ему нужно наблюдать. Чан достает упаковку мясных деликатесов из холодильника. — Не открывай это, — произносит вслух Минхо. Он может видеть, ясно как день, что дело плохо, что Чан отравится, если съест это. Он наблюдает, как Чан медлит, явно обдумывая слова, которые Минхо внушил ему; в конечном итоге, он выбрасывает мясо в мусорное ведро. — Как странно. Голос исходит позади него. Минхо не удивлен; вместо этого, он прикрывает глаза от нахлынувшего раздражения, которое ощущает просто от тембра голоса Сынмина. Он решает его игнорировать, возвращаясь к своему предыдущему заданию. Теперь Чан выходит из дома, перед этим целуя своего парня в щеку. Предвидение Минхо в каком-то роде ограниченно, оно позволяет ему видеть потенциальные угрозы до того, как они становятся проблемой. Таким образом, он может спасти Чана от огромного количества вещей одним лишь взмахом своей руки. Смертные не имеют ни малейшего понятия, насколько сильно их жизни находятся под угрозой каждый божий день. Но чтобы защитить Чана, Минхо должен оставаться невозмутимым. Вот почему он целенаправленно уединяется в своем коттедже. Он должен был догадаться, что Сынмин в конечном итоге найдет его. Он хорош в этом. — Твоя орхидея вянет, — комментирует Сынмин. Минхо глубоко вдыхает и продолжает наблюдать за Чаном, идущим по улице. — Здесь пахнет гвоздикой. Ты готовишь, ангел? Крылья Минхо ударяются друг о друга в раздражении и он не может совладать с собой, чтобы не проговорить сквозь сжатые зубы, — как ты вообще попал сюда? — У меня свои способы, — Сынмин отвечает с легкостью. Минхо может ощущать приближение его присутствия, до тех пор, пока он не оказывается прямо позади Минхо — достаточно близко, так, что если бы Михно вытянул крыло, то дотронулся до Сынмина. — Так ты просто проводишь все свое время здесь? Наблюдая, как Бан Чан проживает свою ничтожную жизнь? — Я хотя бы не провожу его, надоедая остальным, — бурчит Минхо. Сынмин смеется. — Чего ты хочешь, Ким Сынмин? Подушечки пальцев Сынмина парят вдоль затылка Минхо. Даже легкое касание горячо обжигает. Минхо непроизвольно ловит ртом воздух, поднимая плечи, чтобы защитить собственную шею. — Просто хотел посмотреть, как поживает мой ангел. Прошло много времени, знаешь. — Я не твой ангел. Я вообще не твой. — Напротив, — говорит Сынмин, — ты полностью мой. — Он кладет руку Минхо под подбородок, запрокидывая его голову назад, несмотря на все его попытки сопротивляться. И, что ж. Сынмин прекрасен, как всегда, его волосы цвета воронова крыла идеально рассыпались по лбу, два маленьких черных рога выглядывают из-под волос, его потемневший взгляд прижимает Минхо к земле. Его большой палец поглаживает линию подбородка Минхо, почти благоговейное прикосновение. — Чего ты хочешь, — повторяет Минхо, и его голос звучит очень тихо. Почти напугано. — Я хочу разорвать тебя на части, — отвечает Сынмин, и от этих слов у Минхо по спине пробегают мурашки. — Хочу поглотить тебя целиком, — свободная рука Сынмина ласкает перья одного крыла, едва заметное прикосновение, но достаточное, чтобы в груди Минхо поднялся жалобный вой. Минхо выворачивает голову из хватки Сынмина, и Сынмин его отпускает. Минхо машет рукой в пророческое зеркало, так, что это снова обычное зеркало, просто хранящее в себе их отражения вместо отрывка из жизни Чана. Он поднимается на ноги, чтобы столкнуться с Сынмином, не желая бояться его. На лице Сынмина ухмылка. — Я бы на это посмотрел, — огрызается Минхо, пытаясь оправиться от моментов слабости. — Это приглашение? — спрашивает Сынмин, азарт горит в его глазах. Его тело излучает тепло. Минхо открывает рот, чтобы ответить, но слова погибают у него в горле, когда Сынмин обхватывает его лицо обеими руками, используя прикосновение, чтобы притянуть Минхо еще ближе. Минхо устойчиво кладет ладони Сынмину на грудь, руки вытянуты, чтобы сохранять как можно большее расстояние между ними. В итоге это всё не важно, потому что когда Сынмин целует его, он всё равно тает. Его руки мягко комкают ткань плаща Сынмина, а глаза прикрываются, когда он льнет к прикосновению Сынмина. Словно инстинкт. Будто какой-то древней части него предназначено стать блюдом, которое Ким Сынмин поглотит. Сынмин отстраняется, и когда он улыбается, его улыбка достаточно широка, чтобы выставить на показ острые концы клыков. — Я скоро вернусь, ангел, — мурлычет он. А после его и след простыл, задержавшееся тепло является единственным признаком того, что он когда-либо был здесь. Минхо покачивается в пустом пространстве перед ним, отчаянно вдыхая воздух. Он в полной заднице. Минхо откладывает возвращение домой настолько долго, насколько это возможно. Если он на публике, явно Сынмину хватит совести не распускать руки. В уединении дома Минхо, однако же... он не может быть столь уверен. Когда становится невозможно откладывать это ни минутой больше — ему нужно его пророческое зеркало, оно не совсем мобильное — он направляется из центра города к краю леса, где находится его коттедж. И, конечно же, Ким Сынмин дожидается его, когда он открывает дверь. Минхо ощущает знакомую искру раздражения, как и всегда, когда он видит Сынмина, но в этот раз она идет вкупе со странной тревожностью. Его мутит. Он намеренно игнорирует Сынмина, складывая свою сумку на кофейный столик и направляясь в сторону своей спальни, где расположено зеркало. Сынмин, конечно же, следует за ним, его шаги скрипят по половицам. Их отражения встречают Минхо, когда он входит в спальню; он наблюдает, как Сынмин легко скользит ему за спину, зарываясь лицом в шею Минхо, его руки хватают бедра Минхо. Следующий вздох Минхо застревает в его легких, когда Сынмин целует его горло, жадно, под таким углом, что Минхо может чувствовать остроту его клыков. — Позволь мне, — шепчет Сынмин. Минхо не уверен, что заставляет его открыть рот и сказать хорошо — последствия проявляются в виде зубов Сынмина, впивающихся в плоть Минхо, его клыки пронзают кожу. Боль исходит из глубин его шеи, становится хуже, когда Сынмин меняет свое положение и кусает снова, сильнее. Минхо видит свою золотистую кровь, стекающую вниз по шее из прокушенных ран. Блестящие ручейки впитываются в воротник рубашки. Сынмин слизывает кровь, какую сможет достать. — Красиво, — комментирует он. — Прямо как ты. Минхо вздыхает, хотя раздраженность ощущается почти что вынужденной. В действительности, он хочет повернуться, найти рот Сынмина своим. Он хочет сдаться. Хочет подчиниться тому, что на данный момент ощущается как неизбежность. Сынмин оставляет мокрые поцелуи на челюсти Минхо, прямо возле его уха. Это, без сомнения, оставляет золотистый след. Минхо готовит упрек, своего рода финальное усилие, чтобы заставить Сынмина оставить его одного — но затем Сынмин прижимает свои бедра к заднице Минхо, и Минхо чувствует каждый дюйм его эрекции сквозь свои брюки, и все рациональные мысли, которые были у него, сразу покидают его мозг. — Ну же, ангел, — низко говорит Сынмин, его руки двигаются к верхней пуговице рубашки Минхо. Он расстёгивает одну, две, три пуговицы, раскрывая форму ключиц Минхо. — Давай повеселимся. Минхо, к его большому огорчению, краснеет, насыщенная охра покрывает его щеки. Сынмин встречается с ним взглядом в отражении. — Я хочу, чтобы ты сдох, — говорит Минхо, потому что это правда. Его жизнь была бы намного проще, если бы Ким Сынмина не было. Сынмин улыбается, едко и угрожающе. — Я знаю, — отвечает он. Четыре, пять пуговиц, и Сынмин скидывает рубашку Минхо с его плеч. — Но, в таком случае, кого бы ты ненавидел, если меня не было бы? Рука Сынмина движется на юг, по загорелому животу Минхо, останавливаясь на пряжке ремня. — Не думаю, что тебе нужен враг, чтобы иметь насыщенную жизнь. — О, но разве это не делает вещи гораздо лучше? — вторая рука Сынмина присоединяется к первой и он ловко расстёгивает ремень Минхо. Минхо до позорного твердый, лишь от близости Сынмина, от его рта, и его прикосновений, и от медленного движения его бедер. Сынмин не тратит ни секунды, прежде чем обхватить член Минхо пальцами, второй рукой крепко сжимая его бедро. Все тело Минхо дергается от прикосновения. — Чувствительный, — говорит Сынмин. — Ты жаждал этого годами, я прав? Прямо как я? Минхо не видит снов, но он уверен, если бы и видел, по необъяснимым причинам они были бы именно об этой ситуации. Сынмин накладывает тень на каждый угол жизни Минхо — очевидно, он бы последовал за ним в его сны. Очевидно, его извращенные фантазии схватили бы его даже во сне. Минхо не отвечает вслух, однако его тело отвечает за него, член течет по пальцам Сынмина, в то время как он медленно дрочит ему. Кровать прямо здесь. Минхо мог лечь, преподнести себя. Он мог. Но, в таком случае, каким ангелом бы это его сделало? Какую добродетель Минхо Сынмин поглотил бы? Минхо закрывает глаза. Он позволяет Сынмину довести его до края, его бедра дергаются сами собой в объятьях Сынмина. Сынмин убирает руку, чтобы снять с Минхо рубашку, протягивая ткань через крылья, пока свободно не выбрасывает ее на пол. Минхо скулит, вопреки самому себе, тело оплакивает потерю стимуляции. Сынмин оставляет поцелуй между оголённых лопаток Минхо, обжигая, как и всегда. — Пока не хочу, чтобы ты кончал, — шепчет он в кожу Минхо. — Хочу, чтобы ты умолял меня об этом. Минхо фыркает. — Как будто я когда-либо умолял бы тебя о чем-то. — Мы еще посмотрим, — непоколебимая самоуверенность Сынмина заставляет Минхо хотеть спустить его с небес на землю. Минхо разворачивается, чтобы нормально видеть Сынмина; очевидно, что Сынмин ожидает поцелуя, по тому как он наклоняется ближе, но вместо этого Минхо хватает его за волосы, прямо между его милых рожек. Сынмин ухмыляется, удовлетворенный, когда Минхо грубо дергает. — Давай проясним кое-что, — рычит Минхо. — Я не то, что ты думаешь. Я избранный, и священный- Сынмин движется быстро, слишком быстро. Минхо лежит на спине на кровати прежде, чем может осознать, как Сынмин сбивает его с ног. Сынмин седлает его прямо над бедрами, спина изогнута так, что их лица находятся близко друг к другу. — Какое же ты священное создание? — шепчет он, шипя как змея, которой он и является. — Поглощенное желанием, к такому, как я. Я бы сказал, Отец бы не слишком тобой гордился. Минхо вдыхает воздух, злость горячо пылает у него в груди. Сынмин пахнет, как дым. — Даже не- Сынмин кладет свою руку на подбородок Минхо, подушечки пальцев жестко сжимают яремную вену. Палец входит в одну из ран от укусов, которые он сделал до этого, боль ощущается тупой, отдаваясь в ушах Минхо. — Ты не чище, чем я, — продолжает он. Минхо резко сглатывает, движение дается тяжело через крепкую хватку Сынмина на его горле. — Какую божественность ты представляешь, пустив меня в свою постель? Какое божество позволяет подобное? Зрение Минхо по краям становится нечетким. — Ты ничего не знаешь о божественности, — скалится Минхо, рука перемещается, чтобы обхватить запястье Сынмина, пальцы сжимаются так, что ногти впиваются ему в кожу. — Мы созданы друг для друга, — дыхание Сынмина обдувает лицо Минхо, рот Сынмина так близко к его собственному, что он почти может ощущать движение его губ. — Пожалуй, это по своей сути божественно. — Я должен был убить тебя, когда была возможность, — хрипит Минхо. Сынмин улыбается. — Возможно, — Сынмин отпускает шею Минхо, но остается сидеть на нем сверху. Минхо хватает ртом воздух, глаза крепко зажмурены, пока он дожидается, когда головокружение пройдет. — Теперь, ты позволишь мне трахнуть тебя, ангел? Минхо собирается с силами, чтобы рассмеяться. — С чего бы это? Почему ты думаешь, будто заслуживаешь этого? Сынмин касается раны на горле Минхо кончиком пальца. Минхо уверен, что теперь у него есть красные отпечатки в форме кончиков пальцев Сынмина. — Потому что я единственный, кто может дать тебе то, чего ты хочешь, — отвечает он, все еще самоуверенный. Минхо открывает глаза, только чтобы сузить их на Сынмина скептически. — И что же это, поконкретнее? — Я уже сказал тебе. Мы созданы друг для друга. Нам всегда суждено закончить так, не так ли? — Сынмин ведет пальцем по грудине Минхо, вниз, где он все еще болезненно твердый подле тела Сынмина. Он легким движением дразнит головку члена Минхо, достаточно, чтобы заставить Минхо сжать зубы. — Позволь мне, — просит Сынмин. Его темные глаза сияют в угасающем свете, льющемся через окно спальни Минхо. Минхо улыбается ему. — И кто теперь умоляет? Сынмин не удостаивает его ответом, вместо этого слезая с него и одним движением устраняя остатки его одежды. Минхо автоматически сводит ноги вместе — не обязательно от смущения, а больше из чистого принципа, Ким Сынмину не представится увидеть меня таким — но Сынмин разводит его колени в любом случае, после того, как раздевается сам. Сердце Минхо трепещет в груди, когда Сынмин приставляет сухой палец к его дырочке; дьявольская улыбка появляется на лице Сынмина, пока он наблюдает за реакцией Минхо. Тогда Минхо хочется умолять — не о том, чтобы Сынмин трахнул его, или дотронулся, а чтобы тот отвел взгляд. Он чувствует себя нагим, больше, чем в физическом смысле. Он чувствует, словно Сынмин может заглянуть сквозь саму его суть, может видеть его сердце, гнилое яблоко и утраченный потенциал. — Позволь мне, — повторяет Сынмин. Минхо знает, что он проиграл, не только сражение, а целую войну. — Сынмин, — говорит Минхо. — Сынмин. Сынмин рычит, звук, исходящий из глубин его груди. Он подносит собственное запястье ко рту; в следующий миг, он продирает свои клыки сквозь собственную кожу. Черная кровь стремительно выливается наружу, и Сынмин позволяет ей стекать по своим пальцам. Минхо осознает, что он делает, за секунду до того как это происходит, и изо всех сил старается сдержать стон, когда Сынмин вводит в него два окровавленных пальца. Минхо знает, что кровь Сынмина оставит пятна на простынях, точно так же, как он оставил пятно на его душе. Сынмину каким-то образом удается быть одновременно умелым и дразнящим. Он уговаривает Минхо открыться, его мышцы сжимаются вокруг пальцев Сынмина. Смазки недостаточно; каждое движение Сынмина жжет, доставляет боль, и все равно это именно то, чего Минхо ожидал. Он не может ни ожидать нежности от Сынмина, ни просить о ней. Сынмин добавляет третий палец, Минхо достаточно растянут для этого. Он движется глубоко, затем прижимает палец прямо к простате Минхо. Минхо сжимает простыни в кулаках, пока Сынмин массирует его стенки, кончиками пальцев водя небольшие круги по его простате. Он так сильно закусывает нижнюю губу, что чувствует металл. — Мой прекрасный ангел, — воркует Сынмин, его свободная рука лежит на бедре Минхо, большой палец поглаживает чувствительную кожу. Тело Минхо схватывает от определенно сильной волны удовольствия, вызванной настойчивыми движениями Сынмина внутри него. Уголки рта Сынмина поднимаются вверх. — Ты собираешься кончить, ангел? Боже, он хочет. Он хочет, чтобы Сынмин трахнул его, просто чтобы покончить с этим, просто чтобы разбить последние остатки того, что защищало его от Сынмина. Его охватывает мысль, что он бы хотел сделать это снова, и снова. Несмотря на его сильнейшие усилия, он полностью принадлежит Сынмину, так, что Минхо никогда не сможет это исправить. Если кто-то узнает об этом — что ж. Минхо знает, что будет. И он осознает, что Сынмин знает тоже. — Дай мне услышать это, — призывает Сынмин. Его пальцы замерли внутри Минхо, хотя они все еще оказывают давление на его простату. Минхо извивается под пристальным взглядом Сынмина, прижимает свои бедра к его руке. — Давай же, прекрасный. Скажи это. — Поторапливайся, — отвечает Минхо, сохраняя голос настолько невозмутимым, насколько может. Сынмин приближается к лицу Минхо. Кончики их носов касаются друг друга. — Поторапливаться и что? Минхо вздыхает, искренне раздраженный. Он так старается сохранить свое достоинство, и это не работает. — Трахни меня, Ким Сынмин, — огрызается он. Этого, кажется, достаточно для Сынмина, который ухмыляется ему. Он садится прямо между ног Минхо; Минхо приподнимается на локтях таким образом, что может наблюдать, как Сынмин проводит по своей длине раз, второй, смазывая член собственной кровью. Минхо откидывает голову назад, когда Сынмин приставляет себя к дырочке Минхо, кончик скользит внутрь с небольшим сопротивлением. Скоро он выгибается вперед, бедра прижаты к заднице Минхо; он отстраняется, затем толкается бедрами вперед, создавая непристойный звук. Сынмин проводит носом по горлу Минхо, и Минхо открывает рот, чтобы произнести укуси меня, прежде чем Сынмин делает это в любом случае, как если бы он мог читать мысли Минхо. Минхо не был бы удивлен, если бы он мог, в данной ситуации, когда они переплетены друг с другом. Когда Сынмин встречается взглядом с Минхо, на его рту виднеется размазанный золотой. Минхо слизывает его. Сынмин трахает его медленно и жестко, его хватка на бедрах Минхо сильная, большие пальцы врезаются в кость. Ощущается так, словно что-то распутывается у Минхо в груди, последние нити, соединяющие его с собственной чистотой, развязываются. Он позволяет себе тянуться к Сынмину, позволяет себе хныкать, и плакать, и стонать. Сынмин обхватывает его лицо рукой, что-то очень любящее в ласковом жесте, совершенно противоречивое резким движениям бедер Сынмина. Сынмин постепенно переходит в более быстрый ритм, угол точно такой, чтобы головка члена прижималась к простате Минхо с каждым толчком. Минхо мог кончить, если бы Сынмин коснулся его. Но он выше того, чтобы умолять. По крайней мере, ему нравится так думать. — Ангел, — задыхается Сынмин, и Минхо наслаждается его выдохшимся видом. — Прекрасный, прекрасный ангел-, — и затем он толкается до основания, когда кончает глубоко внутрь Минхо, яростно наполняя его. Это вызывает рваный стон из горла Минхо, который усиливается, когда Сынмин пальцами обхватывает его член. Он тянет раз, другой, и затем Минхо кончает тоже, с отчаянным вздохом. Сынмин дрочит ему до чрезмерной стимуляции, затем убирает руку. Сынмин остается в нем, пока не становится мягким, пока сперма вытекает наружу по его члену. Он поднимается на ноги, и к удивлению Минхо, он подает ему руки. Минхо хватается за них, позволяя Сынмину потянуть его вверх. — Дай мне привести тебя в порядок, — говорит Сынмин. Минхо уверен, что он делает это только для того, чтобы обеспечить будущее этого мероприятия. Даже при таком раскладе, Минхо все равно кивает, и следует за Сынмином в ванную.