Озёрная ночь

Он оказался по пояс в воде. Вымокший с ног до головы. Крупные капли стекали по волосам и исчезали в бескрайней озёрной глади, оставляя круги на воде. Он отражался в ней, как в зеркале, жалкий и отчаявшийся. На многие ли вокруг только вода, а в ней небо такое синее, что больно. Длинные зелёные стебли лотосов размеренно качаются из стороны в сторону. Вот странность — ветра ведь нет. Лепестки на ощупь нежные, едва коснешься — и оставишь уродливую вмятину. Сам Цзян Чэн чем-то похож на эти хрупкие лепестки: дорогие ему люди точно так же оставляли на нем свои следы. Цзян Чэну до ужаса хочется дотронуться до спины впереди, но она так далеко. Как бы он ни хотел этого, Цзян Чэн не может до неё дотянуться. Он не способен приблизиться ни на цунь. Человек перед ним недосягаем. Человек перед ним — солнце, которое невозможно догнать. Сияние слепит глаза, заставляя их закрыть. Цзян Чэну больно и горько, у него по щекам катится горячая солёная влага. И старая подруга давит ему на плечи, втаптывает в болотистый ил. Ноги в нем застревают, а вода доходит до подбородка. Сейчас она — чёрный омут и сжимает его в тисках, выпуская весь воздух из лёгких. Цзян Чэн может только молча тонуть, смотря вслед широкой спине, облаченной в пурпур. Его медленно выталкивает из густой тягучей дремы. В комнате душно, и хочется распахнуть окна, впуская ночную прохладу. Цзян Чэну кажется, что он немного сходит с ума, когда не узнает собственных покоев. Он долго сидит на кровати — растрепанный и в смятении — прежде чем подавить в себе отчаянный рёв. Крик о помощи застревает в горле комом, и он лишь мычит, в неверии оглядывая свою старую комнату. Он вспомнил свою беззаботную юность, когда он не чувствовал груза ответственности за чужие жизни. Вспомнил то время, когда Пристань Лотоса ещё не была сожжена. Вспомнил те стены, которые хранили самую сильную боль в его жизни. В эту секунду Цзян Чэну мерещится, что он действительно сумасшедший. Что он повредился разумом и душой от всего этого кошмара. Он поднимается на ноги, но колени предательски дрожат, отказываясь держать тело в вертикальном положении. Ничего страшного, Цзян Ваньинь славился своим упрямством. Он шагает к раздвижным дверям и что есть сил дёргает створки — они бьются с громким звуком. Слышится звон разбитого стекла, а в бедре пульсирует болью. Цзян Чэн бредёт, не видя перед собой ничего, — всё сливается в отвратительное месиво из тёмных цветов. Не успев пройти и чжана, Цзян Чэн оступается и заваливается вбок, напоследок нелепо взмахнув руками. Вода встречает его своими чёрными объятиями. Холод вонзает иглы под кожу, видимо, желая достать до чего-то глубже, чем бренная оболочка. И в это мгновение Цзян Чэн почти счастлив раствориться. Отдаться тьме на растерзание, пропасть на глубине, слиться с этой безумной болью воедино и больше не топтать землю под небесами. Он ничего не понимает и действительно хочет исчезнуть, чтобы избавиться от чувства, что преследует его многие годы. Грудь разрывает от недостатка воздуха, но это даже приятно для уставшего разума, что более не способен здраво воспринимать эту реальность. Конечности холодеют, перестают слушаться и превращаются в кисель. Он тонет в горячо любимой старой Пристани и собственной голове. Медленно идёт на дно. За спиной у Цзян Чэна пожар. Выжженное пепелище родного дома и прах родительских тел. У него дыра в груди и чёрная пустота там, где когда-то золотом пульсировала сила. У него позорный незаживающий шрам от дисциплинарного кнута и потеря смысла. Цзян Чэн только успевает глаза прикрыть, выпуская последний пузырь, прежде чем отрешиться от мира окончательно, но его грубо хватают и тащат наверх — туда, где ему не хочется быть. Он пытается сопротивляться, но выходит вяло, а лёгкие горят от нового вдоха, заставляющего организм работать. — Ты что творишь?! Ему кричат в лицо и трясут за плечи, а он только и может, что разглядывать звёзды в небе. Его тянут в сторону, отпускают на пару секунд, а потом затаскивают на твёрдый причал. Причал горячий, нагретый от яркого дневного солнца, но постепенно остывающий, немного шероховатый, и через тонкую ночную рубашку чувствуется каждая заноза. Такой родной и знакомый, что хочется драть на голове волосы от странного чувства несостоявшейся потери. Или бывшей потери? — Совсем жить надоело?! — кричит его самый страшный и самый желанный кошмар прошлого, выглядя до того испуганно, что Цзян Чэн бы посмеялся в свое время. Его бьют по щекам, пытаясь привести в чувства, но это лишнее, потому что Цзян Чэн уже давно в здравом уме и при твёрдой памяти. Стал бы он топиться иначе. Перед ним молодой Вэй Усянь, мокрый до нитки и страшно перепуганный. Он глядит своими большими серыми глазами и будто хочет вскрыть ими черепушку, чтобы узнать, что в ней за мысли думаются. Что за шестерёнки скрипят, что за тараканы копаются. — Да, — едко усмехается Цзян Чэн, скидывая с себя чужие руки. — Ужасно надоело. Вэй Усянь, нет, наверное, пока ещё Вэй Ин, смотрит на него ошарашенно, будто его мешком пыльным по голове прихлопнули, и впервые не находит ни единого слова в ответ. И куда, спрашивается, делось его красноречие? — Цзян Чэн... — на выдохе произносит Вэй Ин и снова тянется дотронуться, — Ты что... — Цзян Чэн, Цзян Чэн, — обрывает его Ваньинь, со шлепком отбивая руку, — Не надоело ещё в героя играть? Даже спокойно помереть не даёшь. Что ты за человек такой, а? — Да о чем ты, черт возьми, в конце концов?! — возмущается Вэй Ин и хватает его за отворот ночных одежд, — С каких пор ты на тот свет собрался? — Да вот, захотелось мне сейчас, — смеётся тот, — Ты что вообще здесь делаешь? В моей персональной Преисподней тебя как раз быть не должно. — Какая Преисподняя, ты с ума сошёл?! — уже кричит Усянь, грубо встряхивая его, — Что на тебя нашло?! Цзян Чэн только задушенно истерически смеётся в ответ, не в силах выдавить что-либо ещё. Хохот разрывает его нутро на части и выходит на грани безумства. — Да угомонись же ты! Сейчас всю Пристань перебудишь, дурная твоя голова. Вэй Ин панически трясёт его и пытается заткнуть. Он тянет его наверх, поднимая на ноги, и ведёт в покои как можно быстрее, чтобы сделать хоть что-нибудь, что могло бы успокоить брата. А Цзян Чэн продолжает во все горло то ли хохотать, то ли кричать от ужаса. Он все ещё стоит по пояс в холодной озёрной воде, и за спиной у него все ещё горит его родной дом.