Санитар леса

      И снова… Каждый год повторялось одно и то же: орды маленьких ничего не подозревающих человеческих детёнышей наводняли мою тёмную-тёмную, обычно безлюдную чащу. С ними приезжали и старшие особи — более спокойные и тихие. Всегда в меньшинстве. Да, пожалуй, мне они были больше по вкусу.       Я аккуратно выглянул из-за раскидистых еловых лап, пригнулся, чтобы меня не заметили. Детёнышам не стоит знать, что я за ними слежу… Всегда следил… Сколько жизней навсегда запечатлели мои тёмные глаза? Не счесть… Едва один из детёнышей приблизился к лесу, я отошёл в тень.       — Круто! Прямо как Запретный лес из Гарри Поттера, — улыбнулся розовощёкий мальчуган лет 10. Я с усмешкой заметил, что у него недостаёт передних зубов. «Как бы остальных не потерял», — мрачно подумал я.       Его я видел впервые. Мальчик был худ и невысок — сразу узнавалась лёгкая добыча. «Круто, говоришь, — обдумывал я. — Посмотрим, как ты запоёшь через пару дней…» Как только другие его сородичи приблизились, я отвернулся и направился в глубь леса.              Началось всё с десяток лет назад, тогда-то я и увидел людей впервые: они валили лес, свозили сюда какую-то дымящуюся жижу, заливали ею землю, называя этот уродливый шрам «дорогой». А после они возвели здесь летний лагерь, и спокойствие моё кончилось. Гвалт, поднимавшийся здесь каждое лето с тех пор, отравлял окрестные леса — до возведения этого адского сооружения я даже не знал, что голова может болеть, да ещё так сильно и долго… И ладно бы, от этого страдал только я, но ни моей жене, ни нашим детям постоянный шум не давал покоя. Пару раз мы объединялись с другими семьями, желая изгнать захватчиков: вместе мы воровали еду, переворачивали мусорные корзины, пронзительно кричали на рассвете… К сожалению, ничего нельзя было изменить. И кто ж дёрнул их основать лагерь в такой глуши? Поезжали бы, как все люди, на юг, к соцветию таких лагерей.       — Жизнь несправедлива даже к лучшим из нас, — проворковал я, поднося своим деткам сочного червячка.       — А-а-а!!! — раздалось со стороны лагеря, и я недовольно повёл головой. — Отстаньте! Не трогайте меня!       Я сразу узнал голос того мальчонки и, убедившись, что моё семейство сыто и довольно, подлетел к опушке леса — жутко интересно, что там происходит.       На середине высокой деревянной колонны висел, отчаянно цепляясь руками и ногами, тощий мальчик, под ним кружили его сородичи, задорно улюлюкали, кидались шишками и дразнили новичка. Этих ребят я знал — мерзкие горлопаны не первое лето будили моё семейство, а я не раз отбирал у них необычные вещицы и припасы. Тощий понемногу сползал с колонны, хныча и поджимая повыше ноги. То ли солнце пригрело мою старую голову и растопило сердце, то ли особенно хороший завтрак задобрил меня — я захотел вмешаться. Громко раскатисто каркая, я понёсся на обидчиков, схватил с макушки одного из них кепку и понёс в чащу.       — Эй! Опять эта птица! — закричал он, и на полуслове голос его надломился, сделался высоким, как у девчонки. «Хороший знак, — я бросил кепку в размокшую глину. — После такого детёныши-мужчины обычно вырастают и больше не возвращаются сюда».       Дерзкий мальчишка поднял кепку, грязно выругался и выхватил из-за пазухи рогатку.       — А ну поди сюда! Тупая курица… –он вложил стальной шарик и, высунув язык, прицелился.       «Конечно, удивил старика», — я взмахнул широкими чёрными крыльями и резко спикировал на него — Храбрец отступил на шаг, споткнулся и повалился в глиняное пятно.       — Фу-у-у!!! — он не сразу смог подняться — нескладные человечьи ноги то и дело проскальзывали в грязи.       Убедившись, что Тощий за время переполоха сбежал, я победно каркнул и направился к своему гнезду. Повеселился — и хватит.              За годы обитания близ лагеря я понял, что люди — существа хоть и зловредные, но крайне непрочные и глупые. И как бы я ни серчал на них, на их детёнышей, я чувствовал нечто схожее с ответственностью за их жизни: я — старожил леса, а они — лишь сезонные гости. Они и не знают, что прячется тут, в густых тенях, под камнями, не знают, куда могут вести ведьмины круги, кто обитает в омутах и под ступеньками крыльца… К тому же, детёныши их норовили сами к себе притянуть неприятности, особенно в последнюю лагерную ночь — «королевскую», как говорили они. Заметив, что окна в их домиках никак не гаснут, понял — та самая ночь настала.       Я оторвался от насиженного сука и устремился к залитой светом полянке, когда услышал, что кто-то летит вместе со мной. Обернулся — то был маленький бесёнок. На его свиной бесстыжей рожице мелькнула самодовольная ухмылка.       — Пшёл прочь! — каркнул я, махнув на него крылом.       — Хе-хе-хе, — тонко и визгливо отозвался он и резко спустился вниз — в густую траву. Прячется, гад.       На моё счастье, самые непоседливые детёныши собрались в одном домике и занялись тем самым. Страшно и вслух произнести… Магией. Я трижды постучал клювом по дереву — не дай бог, сглаз найдёт. Эти маленькие глупенькие человечки совсем не понимали, что они творят.       Сначала детишки рассказывали друг другу типичные лагерные страшилки: о заблудившихся пионерах, о могильнике, устроенном прямо под их ногами, о лесном маньяке (когда речь зашла о ней, я обломил с громким хрустом ветку — детёныши закричали и попрятались кто в шкафы, кто под кровати). Я каждый год старался припугнуть их посильнее, может, бросят они эту затею и разойдутся, но так ни разу не получалось. Словно прочтя мои мысли, рядом на суку появился бесёнок, хлопнул перепончатыми крыльями и проворковал:       — Ворчишь-ворчишь на них каждый год, а выгнать всё никак не даёшь. Ведь если бы хоть раз моя Госпожа явилась к ним по-настоящему, забрала с собой одного из них в Царство Тени, лагерь бы тут же свернули, — он сделал широкий режущий жест. — С корнем изничтожили бы. И настала бы тишь да гладь…       — Божья благодать, — хмуро гаркнул я и с удовольствием заметил, как бесёнка аж в сторону повело. — Рано или поздно они сами уйдут. Вредить людям — низкий поступок.       — После того, как они уничтожили твой дом? — болтая копытцами, продолжал бес. — Помню, у тебя прямо здесь, вот где этот домик, было роскошное родовое гнездо на большом-большом дубе. И бабка твоя тут жила, и мать, а пришли эти, — свинорылый сплюнул нечто ядовито-зелёное на землю. — И выкорчевали деревья. И ведь не только ты пострадал… Так почему бы не выколоть одному детёнышу глаза? Заманить в лес? Вызвать сердечный приступ? Утопить, сжечь заживо…       — Потому что я и брат мой — лесной народ — не будет уподобляться людям, — я угрожающе щёлкнул клювом и пошёл на бесёнка. — Исчезни, гниль!       Я метко клюнул его в глаз — бес взвился, зашипел и улетел в ночь. В ту самую минуту детёныши всполошились, и я пригляделся: за время нашей беседы они погасили свет, зажгли свечку и на одном из зеркал вычертили ступеньки и двери. «Бесёнок не просто так умчался, — с ужасом подумал я. — Он зовёт Госпожу!»       Я поднялся в воздух и завис у окна — дети услышали, как хлопают мои крылья, что напугало их только больше:       — Она здесь! — узнал я голос Тощего.       — Идёт-идёт, — прерывающимся голосом подтвердила девочка.       Я напряжённо всматривался в темноту. С минуты на минуту Она… И вот, еловые лапы разошлись, из-за них выглянуло длинное худое лицо без глаз. Госпожа — конечно, Она была не Пиковой Дамой, не Кровавой Мэри, о, нет — Она была чем-то гораздо более страшным. Она — зло земли, её яд, её гнилостное дыхание, разложение и смерть. Госпожа разверзла широкий круглый рот, занявший большую часть её головы, и я увидел сотни зубов, спиралями спускавшимися в её глотку. Она сипло усмехнулась:       — Кто-то смог меня позвать, как сказал бесёнок, — длинным языком с тремя концами Она прошлась по зубам, причмокнув. — Дети… Моя самая желанная пища. Их уход всегда вызывает столько жалости, — Она ступила длинной и тонкой ногой на полянку, и все Её четыре колена неестественно изогнулись — это место всегда было слишком радостным для Госпожи. — Столько… Боли в глазах людей. Ты уже долгое время оставляешь меня голодной, Ворон… Прочь с дороги.       Не тратя время на слова, я кинулся на Госпожу, оголтело хлопая крыльями, каркая во всё горло и целясь когтями в самое уязвимое место — Её нос. Узкий и уродливый, длинный, как у Буратино, покрытый язвами. Она с силой отмахнулась от меня, откинула в чащу — я больно ударился о дерево, но тут же поднялся.       — Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так. Кто там в часах стучится так? Быть может, там идет игра… — скрипучим голосом запела Госпожа колыбельную. Её длинные острые ногти заскрежетали по подоконнику, и из домика донеслись крики — в ту самую минуту Она стала материальной.       Я оборвал её на полуслове: вцепился когтями в длинный нос, забарабанив по нему, как дятел. Ещё ни разу Госпожа не заходила так далеко… Она отрывисто захихикала, потянувшись ко мне костлявой ладонью, и я почувствовал, как жизнь медленно устремляется к Ней, вытекает через сосуды, кости, перья… Кажется, переполох поднял взрослых — в другом конце лагеря хлопали двери.       «Нужно лишь немного продержаться…» — утешал я себя, не отпуская Госпожу.       И вдруг случилось чудо: среди криков ужаса и мольбы до моего слуха донёсся… Смех. Громкий, искренний, задорный детский смех: то смеялся Тощий. Он тыкал пальцем в нас с Госпожой и хохотал:       — Смотрите! Да ведь Пиковую Даму остановил ворон! Вот тебе и злой дух…       Дети замолчали, с опаской заглядывая в окно. Кто-то тоже нашёл нашу битву забавной. Редкие смешки подбивали на смех и других детей, вскоре уже все детёныши от души смеялись, кто-то даже повалился на пол, обливаясь слезами.       — Что?! — Госпожа задрожала от гнева. — Да как вы смеете! Вы…       — И эта паучиха говорить ещё может… — выдавил Тощий сквозь смех и залился пуще прежнего.       Я чувствовал, как силы снова возвращаются ко мне. Истошно закаркав, я принялся заклёвывать Госпожу снова — радость и веселье были подобны смертельному яду для Неё. Она злилась, топала ногами, бросалась проклятиями — и они тоже не могли преодолеть оглушающий хохот. Когда же Её кожа зашипела, съёживаясь, Госпожа взревела и кинулась в лес, спасая свою не-жизнь. Дети подгоняли Её победными криками.       Я устало опустился на подоконник, и Тощий подошёл ко мне. Едва ли кто-либо ещё его слышал:       — А ты, получается, не первый раз меня спасаешь. Это ты отнял кепку! Спасибо, Ворон.       Я гордо выпятил грудь вперёд, и мальчик улыбнулся мне. Может, детёныши не такие уж и ужасные… Вдруг Тощий скрылся в темноте комнаты, но сразу же ко мне вернулся — с большой конфетой в красном фантике.       — Это тебе, моя любимая, — пояснил он, пригладив пёрышки. –Удачи тебе, храбрая птица!       Я каркнул, подхватил награду и улетел в ночное небо.              Детёнышам крепко досталось от взрослых: они не верили их рассказу о Госпоже, потому во время сборов настроение в лагере было траурным. «Всё же детёныши посмышлёнее взрослых будут», — подумал я, восседая на ветке и наблюдая за процессией. Обычно я не провожал выезжающих, а просто тихо радовался где-нибудь в чаще, но эта лагерная смена стала для меня особенной. Хотя не только для меня.       Последним в автобус залезал Тощий. Он окинул взглядом деревья, узнал меня и радостно замахал. Взрослые недоумённо глянули на него и с принялись с раздражением поторапливать.       — Ничего-то вы не понимаете… — тихо каркнул я.       Автобус растворился в рассветном солнце, и я улетел в чащу — на дежурство. Не просто же так меня величают Санитаром леса.