caress your soul

early morning I don’t blink or cough a violent day’s worth of willing, never had cause my head’s getting bigger, and my heart’s getting small in my bed is where I figure, we take it off it’s nice, having sex, there’s no reason at all in life, place your bets take it easy when you fold how many lives have you bend? one’s plenty broke and stole

< >

Сынмин медленно просыпается. По голубоватому свету, пробивающемуся сквозь шторы, он понял, что еще очень рано. Его лицо наполовину вжалось в мягкую подушку, а черты исказились. Он откидывает одеяло, благодарный за вновь обретенное уединение в собственной комнате в новом общежитии. Когда он возвращает свой телефон к жизни, на экране высвечивается 6:30 утра. Он поворачивает свою обнаженную нижнюю половину, пытаясь найти положение, которое облегчит боль, пронизывающую живот. Он изо всех сил старается расслабиться, зная, что от напряжения мышц становится только хуже, но попытка расслабиться во время боли – это парадокс. Сынмин тихонько застонал. Раньше месячные вызывали у него сильнейшую гендерную дисфорию, но в последнее время он неплохо с ней справляется. Он уже давно подумывает о том, чтобы поставить себе внутриматочную спираль, чтобы полностью прекратить месячные, но эта процедура кажется ему настолько инвазивной и интенсивной, что он все время откладывает ее. К тому же, месячные у него не самые плохие. Регулярные по дням, достаточно легкие. Только чертовски больно. Сынмин с детства знал, что он не такой, как все. В детстве его часто принимали за мальчишку. Когда он немного подрос, родители стали задавать ему вопросы об этом, спрашивали, чувствует ли он, что он мальчик. В то время это только смущало Сынмина, ведь на самом деле он ничем себя не ощущал. На протяжении всех подростковых лет он играл в качели с гендерным спектром. Он то отращивал волосы, то обрезал их, носил юбки и макияж, то делал поворот на 180 и жил в толстовках и мешковатых джинсах. В восемнадцать лет он решился на серьезный шаг и удалил грудь. С тех пор ему казалось, что его гендерное путешествие подошло к концу. Он не чувствовал необходимости в каких-либо дальнейших изменениях, большую часть времени использовал местоимения он/его и считал себя изменчивым в гендерном отношении. Быть айдолом – это и благословение, и проклятие. Под самым большим микроскопом, который только может быть у человека, Сынмин подвергался критике и ненависти в постоянном потоке скептиков и консерваторов. Но, с другой стороны, это позволило ему расширить свои возможности в макияже, прическах и одежде. Ему было позволено погрузиться в свою женственность, не отказываясь от своей мужественности. А еще был Бан Чан. Сынмин перевернулся на спину и вздохнул. Рука проводит по его груди, по шрамам, спускается к мягким бедрам. Он знает, что не должен прикасаться к себе, но он также знает, что это поможет. Список средств, помогающих снять спазмы, короток: обезболивающие, еда и оргазм. Хотя ему и стыдно, но последний обычно сопровождается мыслями о лидере их группы. Сынмин влюблен в Чана с тех пор, как знает его. Ему трудно понять, что есть люди, которые не любят его. Люди, которых не трогают его добрые глаза, мягкий характер, маленькая ямочка, появляющаяся на щеке, когда он широко улыбается. Чан – хороший лидер, но еще важнее то, что он хороший друг. Сынмин был воспитан в духе уверенности в себе, поэтому он редко задумывается о своей гендерной идентичности, но ежедневной ненависти, которую он получает из-за этого, хватило бы любому человеку, чтобы впасть в депрессивный приступ. Всякий раз, когда Сынмин опускает руки, Чан готов подбодрить его ласковыми и приятными словами. За годы работы с этим человеком его невинная влюбленность переросла в нечто более глубокое, более фундаментальное. Иногда Сынмина пугает то, как сильно он переживает за Чана. Каждая мелочь, которую тот делает для него, повторяется в его мозгу, мучает его теплом в животе и непреодолимой потребностью постоянно быть рядом со старшим мальчиком. Не помогает и то, что Чан редко отказывает ему в объятиях. Негромкое урчание вырывает Сынмина из раздумий. Желудок требует еды, и тут же следует еще один резкий укол боли, распространяющийся от живота к бедрам. Сынмин застонал и перевернулся на бок, делая глубокий вдох, пока боль медленно притуплялась. Он слишком голоден и болен, чтобы даже думать о том, чтобы прикоснуться к себе. Сначала еда, потом обезболивающее, а потом он даст себе время на неловкие мысли. Сынмин встает с кровати, подходит к шкафу и достает из ящика пару спортивных шорт. В отличие от других мальчиков, Сынмин ненавидит беспорядок, и это заметно по его безупречной комнате. Другие члены группы подтрунивают над ним, но он принимает это как должное, зная, что, по крайней мере, ему не придется жить как Чанбин или, не дай бог, Джисон. Ранним утром в квартире царит приятная тишина. Деревянный пол тихонько поскрипывает под шагами Сынмина, когда он подходит к холодильнику и открывает его. Пару раз моргнув от яркого белого света, он достает упаковку яиц. Она почти выпадает у него из рук, когда он краем глаза замечает фигуру другого человека. – Святое дерьмо! – Сынмин выдыхает, прикладывает руку к груди, чтобы успокоить бешеное сердцебиение, оступается и ударяется о кухонную стойку. – О боже, прости, – Чан быстро говорит, протягивая руки и показывая открытые ладони, как будто пытается успокоить испуганное животное. – Я не хотел тебя напугать. – Все в порядке, я просто... я думал, что никого нет дома, – Сынмин облегченно рассмеялся, но все еще слегка дрожал от шока. Феликс вернулся в Австралию несколько дней назад, а Минхо и Чонин проводят каникулы со своими семьями. Сынмин ничуть не возражает против того, чтобы несколько дней побыть одному, прежде чем отправиться домой. Но он тоже не возражает против вида перед собой. Чан выглядит так, будто только что проснулся: пушистые волосы в беспорядке разметались по голове, на нем, как и на Сынмине, одни боксеры. Он худощав и мускулист, и сердце Сынмина едва успевает следить за тем, как бедра Чана наполняются за последнее время благодаря его усиленным тренировкам. В старом общежитии они были соседями по комнате. А жить в одной комнате с Чаном было сущим мучением. Каждое утро Сынмин наблюдал, как он встает с кровати, как напрягаются мышцы его спины. Младший мальчик сразу после этого чувствовал себя виноватым, но это никогда не мешало ему повторить это на следующее утро. – Вчера я был в студии до поздней ночи, – голос Чана выводит его из задумчивости. Сынмин понимает, что смотрел на него, и чувствует, как пылают его щеки. – Твое общежитие ближе, и я знал, что остальных там не будет, поэтому завалился туда. Я услышал тебя на кухне и просто хотел поздороваться. Чан мило улыбается, и Сынмин с облегчением замечает, что тот не заметил его пристального взгляда. И тут же очередной укол боли вырывает у него тихий стон, рука летит к животу, а колени почти слабеют. Лицо Чана сразу же меняется на обеспокоенное, брови сходятся вместе, когда он подходит к младшему мальчику. – Ты в порядке? – спрашивает он, протягивая руку, словно хотел дотронуться до Сынмина, но на полпути решил, что не стоит. Сынмин без энтузиазма улыбается, его щеки горят от желания прижаться к Чану, чтобы старший мальчик заботился о нем, как он естественно заботится обо всех них, постоянно. Он просто знает, что его кожа была бы такой теплой, что от него так приятно бы пахло. – Да, я в порядке, просто судороги, – вместо этого говорит Сынмин, касаясь пальцами вздувшуюся кожу живота. Остальные до сих пор не понимают, когда Сынмин упоминает о том, что он не мальчик. Это не странно, не совсем так, но он может сказать, что иногда это их смущает. Они не знают, что сказать или сделать, боятся ошибиться. Но Чан никогда не был таким. С самого начала его это не беспокоило, он просто принимал и поддерживал Сынмина везде, где только мог. Однажды старший мальчик даже купил ему прокладки, ведя себя так, будто это самая естественная вещь в мире. В жизни, где Сынмин всегда был странным, Чан относится к нему с нормальностью, которая вызывает почти привыкание. – О нет, это отстой, – говорит Чан. Сынмину трудно не смотреть на его руки, не представлять, как тепло они прижимаются к его бушующему животу. – Принести тебе что-нибудь? – Мне просто нужно поесть и принять обезболивающее, – Сынмин заставляет себя снова посмотреть на лицо Чана и показывает на яйца, которые все еще держит в руках. – Хочешь яичницу? Раз уж ты все равно встал. – Я никогда не откажусь от твоей яичницы, – Чан сияет, и по спине Сынмина прокатывается теплая волна гордости. Это почти по-домашнему – кушать с Чаном. Сынмин знает, что не должен отвлекаться на это, но это трудно, когда Чан сидит напротив него за столом, пушистые волосы и усталая улыбка, нахваливая яичницу, которую приготовил Сынмин. Ни один из них не потрудился надеть дополнительную одежду, им очень комфортно друг с другом и с медленным летним теплом, проникающим в дом через одно из полуоткрытых окон. Голубой оттенок утра превратился в золотой час, теплый желтый свет падает через окна гостиной. Они придают Чану ангельское сияние, особенно с его недавно обесцвеченными волосами. Сынмин считает, что никто не имеет права выглядеть так хорошо, как его хен. Это просто несправедливо. – На этот раз тебе очень больно? – спрашивает Чан, набивая рот яичницей. Сынмин кивает, размазывая вилкой яичницу по тарелке. От боли у него пропадает аппетит, но он знает, что должен что-то съесть, иначе от обезболивающих пострадает желудок. Такое часто случается во время месячных: ему очень хочется что-нибудь съесть, а как только он откусит кусочек, его отталкивает любой вкус. – На что это похоже? Сынмин хмыкнул, нахмурившись. – Как будто маленький демон пытается вылезти из моего живота, – Чан делает страдальческое лицо и хихикает, несмотря на давление на живот. После еще нескольких укусов новая волна боли вырывает из его горла придушенный звук, и вилка с громким звоном падает. Чан поднимает глаза, выражение его лица меняется от удивленного до обеспокоенного, и он протягивает руку, чтобы коснуться руки Сынмина. От прикосновения Сынмина обдает жаром, и он не отрывает глаз от стола, чтобы не показать Чану, как его задел этот жест, щеки горят. – Что я могу сделать? – тихо спрашивает Чан. Сынмин поражен его нежностью, он чувствует себя уязвимым и нуждающимся под заботливым взглядом Чана и его мягкими прикосновениями. Вероятно, именно эта смесь эмоций заставляет его произнести следующую мысль вслух, не отрывая взгляда от деревянной конструкции под их руками. – Приляжешь со мной? Чан следует за ним в спальню. Сначала он забирается в кровать Сынмина, а за ним и младший мальчик, со вздохом пытаясь устроиться поудобнее под мягким одеялом. Сынмин ложится на спину, подтягивает колени и ставит ступни на матрас, Чан ложится рядом с ним на бок. Покраснев и занервничав, Сынмин находит руку Чана и проводит ею по своему обнаженному животу. Его глаза закрываются, когда он чувствует, как пальцы старшего растекаются по его животу, такие же теплые, как он и думал, в сочетании с прохладным металлическим прикосновением одного из тех браслетов, которые Чан никогда не снимает. Сынмин глубоко вздыхает, а Чан тихонько напевает рядом с ним. – Мягкий, – бормочет он, и у Сынмина дрожат руки. Они так близко, что Сынмин чувствует его запах, и от него действительно приятно пахнет мылом и мальчиком, и что-то такое присущее Чану, что Сынмин не может понять, что именно. Большой палец Чана продолжает поглаживать кожу его живота, чувствительную часть прямо под пупком. Это вполне невинно, но Сынмин чувствует, как между ног начинается покалывание, как он сам начинает тихонько пульсировать. Конечно, они и раньше обнимались, но никогда это не было так... интимно. Он впадает в панику, когда понимает, как все некрасиво: он затащил Чана в свою постель и теперь возбуждается рядом с ним, а старший мальчик всего лишь хотел ему помочь. От стресса он напрягается, и очередная резкая судорога заставляет его хныкать. – Тебе принести обезболивающее? – Чан говорит тихо, его сонный утренний голос – единственный звук в комнате. Сынмину кажется, что сейчас они одни в целом мире, что жизнь не простирается дальше его кровати, дальше того пространства под простынями, которое они занимают. Это опасная мысль, она заставляет его чувствовать себя безрассудным. – Нет, все в порядке, – Сынмин задыхается. А потом, не в силах остановиться, говорит: – Прости меня. – За что? – Чан поднимает брови в замешательстве. Сынмин напряженно смотрит в потолок, и Чан наклоняется к нему, касаясь носом его виска. Он уже так близко, что Сынмин чувствует дыхание парня на своей щеке. – За то, что заставил тебя помочь мне, – смех Сынмина звучит принужденно даже для его собственных ушей. Чан не двигается ни на дюйм. – Я не чувствую себя вынужденным, – он просто заявляет. – Мне нравится помогать тебе. – Хорошо, – пробормотал Сынмин. Некоторое время они молчат, пальцы Чана продолжают поглаживать его живот, пока Сынмин переводит дыхание, преодолевая очередные спазмы. – Где болит? – шепчет Чан. Сынмин кладет свою дрожащую руку на руку Чана и опускает ее чуть ниже, чтобы она легла на его таз. Он находится слишком близко к тому месту, где он нужен Сынмину, но младший даже не думает об этом вслух. – Здесь, – отвечает он, задыхаясь. – Только здесь? Сынмин пытается сглотнуть комок в горле. Он не понимает, к чему клонит Чан, но слишком стесняется повернуть голову, чтобы посмотреть на старшего и оценить его реакцию. – А еще мои бедра, – говорит он, его хриплый голос, вероятно, выдает все отчаяние, которое он испытывает. Чан лишь хмыкает и опускает свою большую руку к мягкой внутренней стороне бедра Сынмина. Он медленно гладит его, надавливая, как при массаже, и Сынмин слабеет, слабеет. Мозолистые пальцы натирают его кожу во всех нужных местах, и с его губ срывается стон, тихий, но слишком заметный в тишине комнаты. По коже пробегают мурашки. Рука Чана замирает на долю секунды, а затем плавно опускается все ниже и ниже. – Скажи мне остановиться, – шепчет он на ухо Сынмину, все еще прижатому к его боку. Сынмин дрожит, ему слишком жарко под простынями, но он слишком застенчив, чтобы их сбросить. Он знает, что Чан наверняка чувствует, как под его прикосновениями напрягаются его бедра. Рука Чана переходит к жару между его ног и нежно ложится на киску Сынмина поверх нижнего белья. Он издает тихое хныканье, и Чан снова хмыкает. Его большая рука полностью накрывает его, тепло от нее медленно распространяется к его чувствительной сердцевине, и Сынмин уверен, что старший чувствует, как он подергивается через нижнее белье. Должно быть, он умер и попал на небеса. Должно быть, он сделал что-то настолько хорошее в своей жизни, что заслужил это. Он не может придумать, что это может быть. Он не может думать ни о чем, кроме большой руки Чана. – У тебя тут так тепло, – он комментирует это, и Сынмин закрывает лицо рукой, пряча горящие щеки от парня рядом с собой. Он не упустил дразнящую нотку в комментарии Чана, и его мозг плывет от смущения и возбуждения. Пальцы Чана начинают медленно двигаться, массируя чувствительные складки Сынмина поверх нижнего белья. – О... боже! – Сынмин заикается. – Почему ты... что происходит? – Я читал в интернете, что... оргазм помогает от спазмов, – Чан впервые с тех пор, как они забрались в кровать Сынмина, говорит неуверенно. У младшего столько вопросов, почему Чан предлагает ему это и почему он вообще читал о месячных, но все, что он может сделать, это слабо кивнуть. – Так и есть, – он подтверждает, – для меня. – Я могу помочь, – пробормотал Чан. Его рука замирает. – Если ты хочешь, чтобы я это сделал. – Ты этого хочешь? – выдыхает Сынмин. Наконец он набирается смелости и поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом с Чаном. Старший юноша смущен, румянец переходит с его щек на уши, но глаза его полны решимости. – Да, – говорит он. – Уже некоторое время. Прости, если я слишком тороплюсь. Я просто... ты попросил меня лечь с тобой, и я немного увлекся. Я просто очень– К черту. Сынмин наклоняется и прижимается губами к губам Чана, эффективно прерывая нервный бред старшего мальчика. Его хен на секунду замирает, прижимает руку к теплу Сынмина и стонет, побуждая его к действию. Свободной рукой он приподнимается и нависает над Сынмином, настойчиво целуя его. Поцелуй медленный и глубокий, языки встречаются и исследуют друг друга, и Сынмин хнычет в губы Чана, когда старший продолжает массировать его через боксеры. – Хочу почувствовать внутри, – Чан отстраняется от него, но остается так близко, что их губы соприкасаются, когда он говорит. – Мин, ты не против? Я могу продолжать? Сынмин задыхается от такого признания. Конечно, он представлял себе, каким будет Чан, как он будет говорить и звучать при таком раскладе, но ничто не могло подготовить его к реальному положению вещей. Ничто не могло подготовить его к тому, насколько честным окажется Чан. Он обязан быть честным и перед ним. – Да. Я хочу, чтобы ты это сделал, – отвечает младший. Сынмин не умеет показывать искренние эмоции, чаще всего ему неловко, хотя чувства его глубоки. Он надеется просто передать все свои чувства мимикой, безмолвно прося своего хена уловить их. Чан немного отстраняется, изучает его лицо и слегка кивает, и Сынмин облегченно выдыхает. Но затем его рука убирается с промежности, и Сынмин чувствует себя так, будто на него вылили ведро льда, когда Чан маневрирует, поднимаясь с кровати. – Я просто пойду за полотенцем, – он мягко объясняет, когда рука Сынмина следует за ним и хватает его за руку, издавая протестующий звук. Чан отрывает его руку от своего предплечья и сцепляет их пальцы вместе. – Не хочу испортить твою постель. О, точно. – Ты же не против... ну, ты понимаешь, – Сынмин смущенно замялся. Он видит контур члена Чана через его боксеры, заметно больший, чем когда они вошли в комнату, и это заставляет его неистово краснеть. Чан лишь легко улыбается. – Вовсе нет, – мягко говорит он. Сынмин только кивает и смотрит, как он выходит из комнаты. Не прошло и минуты, как Чан возвращается с темно-синим полотенцем, пушистым и мягким. Он забирается обратно на кровать, откидывает одеяло в сторону, и Сынмин приподнимает бедра, чтобы Чан мог подложить полотенце под него. Тишина становится немного тяжелее, ведь они уже явно начали двигаться по какому-то пути. Тело Сынмина хочет всего, его полностью устраивает то, к чему все идет. Но его разум мечется, он чувствует себя таким невероятно открытым без одеяла. Но Чан снова ложится рядом с ним, твердый и уверенный, и глубоко целует его. Сильные руки Чана исследуют его кожу, поглаживают живот, внутреннюю поверхность бедер, и Сынмин начинает дрожать от нервного напряжения. Они целуются до тех пор, пока он не перестает дрожать. Чан целует его прямо в затуманенное пространство головы, прикасается к нему и позволяет ему прикасаться, и через некоторое время Сынмин снова начинает чувствовать себя в безопасности и тепле. Руки юноши исследуют нежную кожу, мышцы, которые он видел много раз, но никогда не касался так, осторожно поглаживая. Тело Чана достойно восхищения: худощавое от многолетних занятий плаванием и скульптурное от всего, что он делал после. Голод, который Сынмин испытывал к своему хену, разгорается с десятикратной силой, когда они целуются. Чан отстраняется от поцелуя и смотрит вниз, на грудь Сынмина. Зажившие шрамы, набухшие соски. – Могу я их потрогать? – Спрашивает Чан, почти бездыханным голосом. – Да, – Сынмин отвечает сразу же, и это звучит как мольба, гораздо более уязвимая, чем он предполагал. Чан кивает, похоже, почти убеждая себя, что ему действительно можно, а затем наклоняется и приникает губами к одному из сосков Сынмина. Чан нежно посасывает и покусывает сосок, отчего спина младшего мальчика выгибается, и он издает отчаянный звук. Чан целует всю его грудь, оставляет любовные поцелуи на гладком животе. Сынмин запутывает пальцы в кудрявых светлых волосах старшего и тихонько скулит, когда очередная судорога неожиданно заставляет его вздрогнуть. Чан не жалеет времени, целуя его живот. – Ты не очень-то вежлив с моим любимым человеком, – Чан бормочет, касаясь кожи живота, а Сынмин хихикает и закатывает глаза от умиления. Улыбка не сходит с его лица до тех пор, пока Чан не отстраняется и не садится напротив сомкнутых ног Сынмина. Их взгляды встречаются. Губы Сынмина приоткрываются в предвкушении. Чан смотрит на него, зацепив большими пальцами боксеры Сынмина, затем медленно спускает их по бедрам, через колени и небрежно бросает на пол рядом с кроватью. Сердце Сынмина бьется о грудную клетку с такой силой, что Чан слышит его с того места, где сидит. Его мысли снова уходят от него, беспокоясь о неловкости, крови и... – Просто не думай об этом, – старший бормочет, потому что он умеет читать мысли Сынмина. – Просто... отпусти все это. Все будет хорошо. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Сынмин тяжело выдохнул. – Хорошо, – шепчет. Он пытается проглотить комок в горле. Заставляет свои мысли успокоиться. Руки Чана мягко ложатся на его колени, согревая кожу. Он медленно раздвигает их, и Сынмин позволяет ему это сделать, его бедра открываются для его хена. Чан обхватывает бедра, придвигаясь ближе, вставая между ними. – Черт, – Сынмин тихонько постанывает в тишине. – Ты великолепен, – Чан бормочет по-английски. – Такая красивая маленькая киска. – Чан, – Сынмин хнычет. Его голова откидывается на подушки, он смотрит в потолок, пытаясь успокоить дыхание, поэтому он не замечает, как Чан нежно проводит большим пальцем по клитору Сынмина. Все его тело подрагивает, ноги натыкаются на теплую кожу, когда они пытаются сомкнуться по инстинкту. Тот факт, что они физически не могут этого сделать из-за стоящего между ними Чана, заставляет все тело затрепетать. – Как бы я хотел тебя полизать, – мягко говорит Чан. Еще один отчаянный стон вырывается у Сынмина, и он краснеет от того, что, похоже, не контролирует свой голос. Чан водит медленные круги по его клитору. – В следующий раз я уложу тебя на кровать и буду часами играть с твоей киской. Сынмин испускает дрожащий вздох, намеренно игнорируя упоминание о следующем разе. Он чувствует, как становится все более влажным, а скольжение большого пальца Чана по его клитору – все более скользким. Большие руки Чана толкают его бедра назад, ближе к груди, и внезапно они просто соединяются, Чан легко помещается между ног Сынмина. Это правильно, как будто Чан принадлежит ему, и Сынмин старается не поддаться ему, но это почти невозможно, когда он поднимает глаза и видит легкую улыбку Чана, глаза полные такой любви, что Сынмин краснеет. Младший мальчик экспериментально двигает бедрами, его клитор упирается в ткань боксеров Чана. Удовольствие пронзает его, тепло расцветает в животе. Он стонет, обхватывая руками плечи своего хена и повторяя движения. – Ты такой т-твердый, – говорит Сынмин, мысленно ругая себя за то, как отчаянно он это произносит. Что-то в этой ситуации полностью уничтожило его рассудок, лишило слова смысла и заставило их сорваться с губ, словно ему никогда не придется столкнуться с Чаном после этого. Он пытается взять себя в руки, но они снова ускользают из его пальцев, когда глубокий смешок Чана раздается из его груди от того, как близко они прижаты друг к другу. – Ты сам виноват, – он дразнит его, но удивленный стон срывается с его губ, когда Сынмин повторяет движения бедер. Старший снова находит его губы, и они вступают в медленный ритм, прижимаясь друг к другу волнами, а руки Сынмина обвивают плечи Чана. Сынмин хнычет, когда ему становится сухо, и Чан понимает это. Он слегка приподнимает бедра и нависает над младшим, поднося два своих длинных пальца ко рту и всасывая их. Когда они становятся совсем мокрыми, он вытаскивает их и опускает руку туда, где Сынмин отчаянно его ищет. – Я умру, – Сынмин шепчет, его лицо горит от того, чему он только что стал свидетелем. – Ты и я вдвоем, – Чан мягко отвечает, проводит подушечкой пальца по складочкам Сынмина, а затем медленно проникает внутрь. Младший вдыхает, его ноги подрагивают от нервного напряжения. Из уст вырывается прерывистый стон, а руки крепко обхватывают плечи Чана. – Чувствуешь себя хорошо? – спрашивает его хен, нежно целуя его в щеку. – Да, – вздыхает Сынмин. Чан медленно двигает пальцем, то выходя, то входя, лаская стенки Сынмина. Он напряжен, очень чувствителен и немного встревожен, но он чувствует, как расслабляется, когда Чан доставляет ему удовольствие, проталкивая подушечку пальца в чувствительные места, которые он находит без труда. Он чувствует, как теплота ощущений распространяется по животу, по бедрам. – Я знал, что так будет, – шепчет Сынмин между ними. Чан поднимает глаза от того места, где он покрывал поцелуями ключицы Сынмина, его брови приподняты, на лице игривая улыбка, словно он делает что-то невинное, а не трется о самые интимные места Сынмина. – Например? – спрашивает он. – Я знал, что у тебя это получится идеально, – Сынмин вздыхает. Чан хихикает, осторожно вводит второй палец, и Сынмин хнычет во все горло. Чан, должно быть, такой же нетерпеливый, как и он. – Ты вообразил это? – нахально говорит Чан. Он слегка растягивает младшего, освобождая для себя место. Сынмин чувствует, как в его жилах разгорается предвкушение при мысли о том, как бедра Чана будут давить на внутреннюю поверхность его бедер. Стон сменяется тем, что он собирался ответить. – Я тоже, – признается Чан. – Однажды я мечтал об этом. После этого я чувствовал себя таким безумцем, что даже не мог смотреть тебе в глаза. – Чан, – Сынмин выдыхает, – я готов. – Еще один, – Чан отвечает, и Сынмин чувствует, как в него проникает еще один палец. – Не хочу, чтобы было больно, детка. – Мне приятно, – Сынмин стонет, его бедра медленно начинают подражать ритму Чана, толкаясь обратно в пальцы. Раздается влажный звук, и он что-то делает в мозгу Сынмина, его бедра напрягаются вокруг бедер Чана. – Тебе нужно потрогать себя, – шепчет Чан. Сынмин находит его взгляд, и старший теряется в нем, губы слегка приоткрыты. Медленно Сынмин проводит рукой по животу. Его пальцы натыкаются на запястье Чана, и он слегка отводит руку назад, чтобы дать ему свободу. Сынмин находит средним пальцем свой набухший клитор и начинает нежно тереть. С его губ срывается стон, бедра подрагивают от мгновенного удовольствия, пронизывающего живот. – Вот и все, – Чан шепчет, его голос глубок и разрушителен. Его голос восхитительно царапает часть мозга Сынмина. Младший чувствует, как сжимается вокруг пальцев внутри него, его спина слегка выгибается, когда он чувствует первые искры, ощущает вкус самого края оргазма. – Хен, – он задыхается. – Я готов, пожалуйста. Я хочу тебя. Когда Чан поднимает глаза, кажется, что он выходит из транса. – Да, хорошо, – он шепчет, вытаскивает пальцы и быстро вытирает их о полотенце под бедрами Сынмина. Он откидывается на лодыжки, небрежно стягивая с себя боксеры. – О боже! – Сынмин почти ноет. Он, блять, даже не может потрудиться сохранить свой обычный отстраненный вид. Чан имеет наглость выглядеть застенчивым, держа свой член в руках и медленно поглаживая его. – Не могу сказать, что раньше у меня была такая реакция, – он пробормотал. – Лжец, – Сынмин поднимается на ноги и протягивает к нему руку. Чан тяжелый в его руке, длинный и толстый, с веной, выступающей под головкой. Сынмин не может сказать, что видел много голых людей, но уж точно никогда не держал в руках член, который едва обхватывали его пальцы. Он медленно поглаживает Чана, и старший издает тихий стон. Он смотрит вниз, наблюдая за тем, как скользит внутри кулака Сынмина. – Все будет хорошо? – тихо спрашивает он. Сынмин кивает. Лучше бы, блядь, все было хорошо. – Просто не спеши, – он отпускает Чана и снова приземляется на спину. Чан наклоняется над ним, сильные предплечья ложатся на плечи Сынмина. Младший мальчик чувствует, как напрягается, как дрожат его бедра, как руки обхватывают Чана. Его скулеж, когда он впервые чувствует их контакт, становится самым громким за все время. Чан опускает бедра еще ниже, надавливая на складки Сынмина, и младший мальчик замирает от этого. – Пожалуйста, – он задыхается, и Чан стонет, и, возможно, Сынмину следует чаще говорить "пожалуйста", потому что член Чана нащупывает его вход и начинает медленно проталкиваться внутрь. Он следит за Сынмином, как ястреб, и замирает, когда младший морщит нос от дискомфорта. – Больно? – тихо спрашивает Чан, его голос и лицо сохраняют спокойствие, несмотря на тяжелое дыхание. Он слегка отстраняется, осторожно покачивая ту часть, которую Сынмин уже принял в себя. – Все хорошо, – Сынмин выдыхает. Он снова говорит "все хорошо". Его ногти впиваются в лопатки Чана, тело прижимается к старшему. Как он может объяснить, как это больно? Как объяснить, что он живет и умирает из-за давления, которое чувствует, когда Чан толкается в него, красиво балансируя на грани удовольствия и боли? – Я люблю это, – он просто произносит, голос уже совсем испорчен. – Это так приятно, Чан. Чан тяжело выдыхает, проталкивается глубже, еще больше растягивая парня под собой. Сынмин хнычет, мотает головой в стороны и кусает бицепс Чана, внезапно отчаянно желая почувствовать кожу старшего на своих губах, на своем языке. Когда он понимает, что делает, то быстро отстраняется, робко пытается успокоить его поцелуями, а Чан лишь тихонько хихикает и говорит, что все в порядке, что он может укусить его, если захочет. – Это еще не все? – говорит Сынмин. Чан хмыкает и вводит последние несколько сантиметров, а затем прижимается бедрами к младшему. Он опускается еще ниже, чтобы спрятать лицо в изгибе шеи Сынмина, оставляя поцелуи и мягкие укусы. – Теперь все, – он бормочет, его речь слегка невнятна, и Сынмин понимает, что это он довел Чана до такого состояния. – Ты так хорошо меня принимаешь. Засасываешь меня в себя. Сынмин хнычет и выгибает спину, обхватывая ногами талию Чана. Он чувствует себя таким полным. Чан приподнимается, отрывая рот от шеи Сынмина, чтобы начать медленное двигаться. Его бедра мягко встречаются с бедрами Сынмина, и младшего переполняет сентиментальное чувство, когда он понимает, что они действительно делают это. Они занимаются сексом, вместе, медленно и нежно, ранним утром. Он и не предполагал, что будет чувствовать себя так близко к Чану. После некоторого времени нежного трения друг о друга Чан ускоряет движения бедер, и в тишине комнаты раздается непристойный звук шлепков их кожи. Сынмин издает тихий скулеж, проклятия и имя Чана. Они встречаются взглядами, и Чан удерживает их, его темные глаза требуют внимания Сынмина, заставляя его сердце трепетать. Чан держится одной сильной рукой, а свободной проводит большим пальцем по лбу Сынмина, его носу, губам, словно составляя план лица младшего. Сынмин чувствует, что за ним наблюдают, нежные прикосновения так сладки, что резко контрастируют со жгучим удовольствием, бурлящим в его животе, и все это вдруг становится слишком. Так вот каково это – быть с человеком, к которому у тебя действительно есть чувства? Они занимаются любовью? Чувства Сынмина к Чану, запрятанные глубоко, вдруг с силой вырвались на поверхность. Он может сказать какую-нибудь глупость. Он может признаться Чану в любви. Прежде чем Сынмин успевает выплеснуть все свои внутренности в пространство между ними, он резко произносит имя Чана. – Да? – выдыхает Чан, замедляя движения бедер. – Можем ли мы... – даже в таком положении, в котором они находятся, даже когда Чан до упора погружается в чувствительное тело Сынмина, он едва может вымолвить слова от стеснения. – Может, попробуем сзади? – в конце концов, осмелившись посмотреть Чану в глаза и возблагодарив все небесные силы за то, что ему удалось увидеть, как глаза старшего сверкают от вожделения. – Да, – говорит Чан, голос хриплый. – Определенно. Повернись для меня, детка. Сынмин отчаянно хнычет, и он полностью винит в этом не небрежно брошенное имя любимого, а ощущение, что Чан осторожно отстраняется. Он откидывается назад, опираясь на бедра, и Сынмин медленно переворачивается, подтягивая под себя колени. Он не успевает отодвинуться, как Чан уже прижимается к младшему, и потная кожа его груди встречается со спиной Сынмина. Он чувствует, как сильно Чан прижимается к его пояснице, когда сдвигается на полотенце. Чан оставляет мягкие поцелуи на его плече, и эти движения настолько интимны, что у Сынмина все внутри превращается в кашу. Большие руки Чана проводят по его коже, оказывая давление там, где он хочет, чтобы тело Сынмина поддалось. Младший мальчик беспрекословно следует за ним, позволяя Чану придать ему нужную позу, находя неожиданное спокойствие в том, что он доверяет старшему вести его тело туда, куда нужно. В итоге он наклоняется, опираясь на локти, спина выгнута дугой, колени разведены. Его бросает в дрожь от того, насколько обнаженным он себя чувствует, особенно когда Чан немного отстраняется и позволяет своим рукам скользить по заднице Сынмина, а большим пальцам играть с губами его киски. – Такая красивая, – он слышит, как Чан бормочет по-английски, с сильным акцентом. Он надавливает сильнее и раздвигает губы Сынмина еще больше, заставляя бедра младшего мальчика дрожать от того, как скандально обнаженным он чувствует себя, как прохладный воздух бьет по его чувствительному телу. Большой палец Чана нежно поглаживает его вход, надавливая, но не проталкивая внутрь. – Жаль, что нельзя сфотографировать. Сынмин захныкал от одной мысли о том, что Чан будет фотографировать его в таком виде, и это подстегнуло его больше, чем он готов признать в данный момент. Он чувствует, как пульсирует, отчаянно сжимаясь вокруг ничего, как Чан тихонько произносит "черт возьми". С губ Сынмина снова срывается "пожалуйста". Он никогда бы не признался в этом вслух, но ему начинает нравиться, как отчаянно звучит это слово на его языке, и как оно, похоже, действует на Чана. Сынмин пытается оглянуться через плечо, извиваясь. – Хочу снова почувствовать тебя. – Да, хорошо, – быстро говорит Чан. Он настраивается, и через несколько секунд Сынмин чувствует, как кончик члена старшего поднимается и опускается по его киске. Он хнычет, пытается оттолкнуться, но Чан смертельной хваткой вцепился в его талию. Сынмин застонал от того, что его сдерживают, и не без смущения понял, что ему, возможно, действительно нравится быть во власти своего хена. – Шшш, я дам тебе то, что ты хочешь, малыш, не волнуйся, – пробормотал Чан. Громкий стон срывается с губ Сынмина, когда он наконец чувствует, как Чан снова входит в него, и новый угол заставляет его задыхаться. Чан не спешит, но тем не менее входит в него сразу. Когда он доходит до конца, Сынмин резко вдыхает, а Чан замирает, теплые руки прослеживают путь от поясницы младшего к плечам и позвоночнику. – Ты в порядке? – спрашивает он. – Да. Просто... эта поза слишком тяжела, – тихо отвечает Сынмин. Теперь он чувствует Чана совсем по-другому, ощущая давление на чувствительные места, о существовании которых он и не подозревал. Его бедра начинают немного гореть от того, что он держит себя на руках, но он находит, что не возражает против этого. – Я не буду двигаться, – предлагает Чан. – Просто иди в своем темпе, хорошо? Сынмин хихикает. – Jogeubhal pil-yo eobs-eo my pace, – он цитирует их собственные тексты. Чан фыркает, а Сынмин оглядывается через плечо и ухмыляется. Его маленькая шутка, кажется, снимает напряжение, и Сынмин опускается на предплечья, чуть раздвигая ноги и глубоко вздыхая. – Ты выглядишь потрясающе в таком виде, – Чан бормочет, возвращая его в момент, а руки все еще нежно поглаживают глубокий изгиб его спины. – Я никогда в жизни не был таким чертовски твердым, Мин. И Сынмин действительно чувствует себя сексуально. Как айдол, он чувствует давление, заставляющее его оставаться в рамках PG-13, скрывая от общественности тот факт, что он человек с сексуальными желаниями. Но он – человек с сексуальными желаниями, и когда он вот так наклоняется перед Чаном, он чувствует себя чертовски горячим, вульгарным и желанным. Именно эти переполняющие его чувства заставляют Сынмина отвести бедра назад, а таз Чана – прижаться к его заднице. Он начинает медленно двигаться на члене Чана, двигаясь взад-вперед на несколько сантиметров. Это заставляет старшего застонать. – Вот так, детка, медленно и спокойно, – Чан бормочет. Его голос глубокий и теплый, он капает на спину Сынмина, как мед. – Я чувствую тебя в своем животе, – Сынмин стонет, голос срывается. – Иисус! – раздается сдавленный ответ Чана. – Хорошо? – Очень хорошо, – выдыхает Сынмин. Большие руки Чана находят его талию, и Сынмин хнычет, когда он вынимает член почти до конца и медленно вводит обратно. Трение его члена о стенки Сынмина – самое восхитительное, что младший чувствовал за последние месяцы. – Ты такой тугой, – простонал Чан. Сынмин только хнычет, сжимая в кулак простыни. – Сильнее? – Чан ничего не отвечает, но его бедра ускоряют темп, их кожа шлепается друг о друга. Случайный тупой спазм застает Сынмина врасплох, и он хнычет, чувствуя, что истекает кровью вокруг Чана, а не только от их возбуждения. Он вжимается горящим лицом в простыни под собой, скуля, как обиженный зверек, от смущения при мысли о том, что Чан должен увидеть. – Все в порядке, – Чан задыхается, сразу же уловив, что Сынмину плохо. Чан тяжело дышит, его руки крепко сжимают бедра Сынмин. – Я не против, детка, пожалуйста, не волнуйся. Ты идеален. Чан снова набирает темп, и удовольствие пронзает живот Сынмина, заставляя его ноги дрожать. Рука Чана скользит от его бедра вниз, к месту их соединения. Он сильно вдавливает палец в клитор Сынмина, и тот вскрикивает, прикусывая нижнюю губу до боли. Сынмин опускается на плечи, прижимаясь лицом к матрасу, и задыхается на мягких простынях. Он чувствует первые искры в животе, первые толчки бедер, когда к нему подкрадывается край оргазма. Он пытается предупредить Чана, но у него вырываются лишь громкие стоны. – Я держу тебя, – Чан задыхается. – Дай мне почувствовать, как ты кончаешь на мой член, да, малыш? Мой хороший мальчик. Лучший мальчик хена. – Чан! – Сынмин тяжело дышит, вцепившись в простыни под собой в смертельной хватке, и задыхается от рыданий, когда всепоглощающее чувство, нарастающее в животе, достигает своего апогея. Он кричит, чувствуя, что Чан все еще полностью в нем, входя так глубоко, как только может. Сынмин быстро сжимается и расслабляется вокруг члена, его оргазм настолько силен, что пальцы на ногах дрожат. Когда его тело немного успокаивается, Чан снова начинает двигаться, продлевая удовольствие Сынмина, а на глазах младшего наворачиваются слезы, когда его бедра продолжают подрагивать в такт толчкам. – Сынмин, – произносит Чан, его голос срывается, в нем звучит желание. Сынмин хнычет, пытается сильнее выгнуть спину, его мозг превратился в кашу от чрезмерной чувствительности. Его ноги дрожат, и большая рука Чана обхватывает его за талию, чтобы удержать от падения. – Куда я могу кончить? – Чан задыхается, а Сынмин ахает и даже не задумывается об этом ни на секунду, прежде чем сказать Чану. – Внутрь меня. В этот момент он думает только о том, как заставить Чана кончить внутрь. Киска Сынмина очень чувствительна, пульсирует и набухает от оргазма, но он приветствует чрезмерную стимуляцию, чтобы получить то, чего он жаждет сейчас. Чан громко стонет, бормоча похвалы, называя Сынмина идеальным, а бедра младшего мальчика дергаются, словно не могут решить, хотят ли они вырваться или подтянуть Чана ближе. Но тут Чан внезапно выходит, и Сынмин отчаянно взывает к нему. – Нет, Чан, пожалуйста, я– – Шшш, детка, все хорошо. Ты дрожишь как осиновый лист, – сильные руки Чана переворачивают Сынмина на спину, и через мгновение Чан снова оказывается внутри, садится между бедер и держит колени младшего раздвинутыми для него. Сынмин задыхается, тянется к сильным предплечьям Чана и впивается ногтями в кожу, а Чан вгрызается в него, пот блестит на его груди и лбу. Сынмин чувствует его так глубоко, самый кончик Чана почти целует его шейку матки, и это заставляет его трепетать от того, как хорошо это ощущается. – Так лучше, правда? Делаешь такую хорошую работу для своего хена, – Чан задыхается. Сынмин хнычет от похвалы, наслаждаясь восхищением старшего. Через несколько секунд, когда Сынмин начинает чувствовать, что перевозбуждение может стать слишком сильным, Чан громко стонет и затихает. Сынмин чувствует, как член дергается внутри, как пальцы Чана сжимаются на чувствительной коже бедер Сынмина. – О, блять, блять, детка, – Чан бормочет, не отрывая глаз от места их соединения. Сынмин смотрит, как капля пота скатывается по виску Чана, стекает с его челюсти и падает на бедра Сынмин. На них запекшаяся кровь, но Чана это, похоже, ничуть не волнует. Он просовывает руки под колени Сынмина, прижимая его ноги к своей груди так, что тот практически складывается пополам. Чан медленно двигает бедрами, пережидая оргазм, пока его дыхание дрожит. Ничего подобного он раньше не испытывал. Он гордится тем, что его тело доставило партнеру такое удовольствие. Они остаются так на несколько мгновений, Чан переводит дыхание, а Сынмин медленно убирает с него руки. Чан опускается на Сынмина, и тот сразу же обнимает его, их теплая влажная кожа прилипает друг к другу. Они лениво целуются, и Сынмин чувствует, как расслабляется, прижимаясь к Чану, прижимаясь к нему всем телом, пока их дыхание не приходит в норму, делая ровные вдохи и выдохи. Затем Чан приподнимается и осторожно выходит из Сынмина, забирая с собой теплую мягкую пушистость. Стыд и тревога мгновенно охватывают Сынмина, когда он чувствует, как их сперма и смазка вытекают из него на полотенце. Он хнычет, внезапно замечая, как болит все тело, ведь его ноги по-прежнему подтянуты к груди. – Малыш, – Чан повторяет как заевшая пластинка, все еще наполовину опьяненный оргазмом, и быстро протягивает руку, чтобы помочь Сынмину опустить ноги на кровать. Его рука начинает блуждать по телу Сынмина, от икр к бедрам, от бедер к тазу. Он оказывает давление, как при массаже, и Сынмин закрывает глаза. – Мой малыш, – бормочет Чан. Глупое сердце Сынмина не перестает трепыхаться в груди. – Ты в порядке? – Больно, – тихо говорит Сынмин, – и противно. – Ты не противный, – теплая рука Чана поглаживает его живот, снимая нервное напряжение. Когда он поворачивает голову в сторону и снова открывает глаза, его встречают темные глаза Чана, в которых читается легкое беспокойство, когда парень ложится на бок рядом с Сынмином. – Ты уверен, что тебе не было больно? – Нет, все в порядке, – пробормотал Сынмин. Он снова смотрит в потолок, перекладывая свою руку через ту, что лежит у него на животе. Чан переплетает их пальцы. – Ты уверен, что это не было противно? Сынмин слышит, как Чан хмурится. – Я не думаю, что это было противно. Я думаю, что это было замечательно. От такой откровенности Сынмин краснеет. – Хорошо, – в итоге он просто шепчет. – Можешь поцеловать меня? – Чан говорит почти шепотом, и у Сынмина щемит в груди от неуверенности. Он переворачивается на бок, стараясь не отрывать бедра от полотенца, и прислоняется лбом к лбу Чана. Его хен все еще немного потный, но Сынмин не возражает. Да и он, наверное, тоже. Они медленно целуются, между ними раздаются тихие звуки, языки встречаются гораздо нежнее, чем раньше. Чан обхватывает Сынмина за талию и вздыхает ему в губы. Он начинает расчесывать пальцами волосы Сынмина, и некоторое время они просто лежат так, наслаждаясь близостью и послевкусием секса. – Тебе лучше? Как спазмы? – спрашивает Чан, когда они отстраняются. Сынмин хихикает. – Буквально самое далекое, что у меня сейчас в мыслях. – Так что же у тебя на уме? – Для начала – душ, – Сынмин откидывает голову назад, чтобы лучше видеть Чана. – И ты. Это. Все. Чан хмыкает и кивает, словно ожидая ответа Сынмина. Старший все еще выглядит неуверенно, но его лицо ожидающее и открытое. – А что насчет этого? – спрашивает Чан. Сынмин осторожно улыбается ему. – Ты нервничаешь? – Да, – признается. Он хихикает, смотрит в сторону, потом снова на Сынмина. Рука на его талии начинает рисовать узоры. – Я боюсь, что ты жалеешь об этом. Казалось, у тебя сейчас будет нервный срыв. – Нет, – отвечает Сынмин, удивляясь тому, насколько серьезно он это говорит. – Жалею, я имею в виду. Вовсе нет, Чан. Все было хорошо, мне понравилось. Я... – Сынмин задыхается и краснеет, наблюдая за тем, как Чан изучает его. Глупый идеальный великолепный глупый хен. – Я счастлив, что мы наконец-то сделали это. Я счастлив, что это было с тобой, – теперь настала очередь Чана краснеть. Он улыбается глупой улыбкой, и Сынмин не выдерживает и зарывается лицом в грудь Чана. – Никто никогда не говорил со мной так, как ты, – пробормотал Сынмин, прижимаясь к теплой коже Чана. – Никто не относился ко мне так по-доброму. Как будто я совершенно нормальный. – Ты нормальный, – шепчет Чан. – Нормальный и идеальный. И я создан для тебя. По всему телу Сынмина разливается тепло. – Ты это серьезно? – шепчет он, впиваясь в кожу Чана. – Конечно, серьезно. Сынмин тихонько стонет. – Это будет так сложно. Чан хихикает, а рука снова находит путь к волосам Сынмина и успокаивающе поглаживает их. – Да, – он просто предлагает. – Возможно. Когда Сынмин поднимает на него глаза, они оба разражаются хихиканьем. --- Я никогда раньше не писала непристойностей с вагиной, что дико, потому что она у меня есть! Цитата взята из песни "sex" Sticky Fingers, моей любимой группы, послушайте ее, потому что она успокоит вашу душу. Надеюсь, вам понравилось. Советы, конечно, приветствуются. С любовью, блю.