Сад, полный цветов

***

Я растворяюсь сахаром в зелёном чае твоих глаз и не слышу ничего, кроме биения своего сердца, я — сплошное сердце, округлое и тёплое, до краев наполненное нежностью: собираю цветущие буквы — букеты слов, утыкаюсь носом в лепестки; и меркнет всё плохое, гнусное, пошлое; забудутся, забудутся печали — останутся печеньки и ьвобюл; и лодка не разобьётся о быт, и не опустятся руки, и макарошки не слипнутся.

      

Артур Николаев

*** Донельзя удобно, когда вы семьей отправляетесь на другой конец света отдохнуть пару деньков, но тут — как назло — на районе происходит преступление, и вы оба не можете удержаться. Даже несмотря на присутствие маленького сына. Они еще давно, когда Артур был в три раза меньше, чем сейчас, обсуждали вопрос участия Джоан в расследованиях. Она тогда встала в позу. Буквально встала в позу: уперев руки в боки. — То, что я теперь мать, не делает меня менее дееспособной. Черт побери, даже не думай оставлять меня позади, Шерлок! — Но... — Без но! Напоминаю: я работала без тебя целых три года. И я справлялась отлично. И сейчас тем более справлюсь. Шерлок выслушал ее и кивнул. Больше он не пытался оберегать ее против ее воли... По крайней мере в вопросе ее участия в расследованиях. Конечно же, им пришлось практически с нуля создавать систему совместной работы. Потому что, во-первых, ни один из них на так называемую пенсию уходить не собирался. Во-вторых, появление Артура в их уравнении "Холмс-и-Ватсон" никак нельзя было игнорировать; а в-третьих, они не виделись весьма длительное время. Целых три года. Они отвыкли друг от друга, и теперь они должны были заново притереться друг к другу. Но они справились. Естественно, они справились, не в первый раз же. И в результате они пришли к этому, к неидеальному, но теплому и необходимому, необъяснимому. Над головами истерично орут чайки. Видно, больше им по жизни заняться нечем; Шерлок может их понять. Джоан прикладывает ладонь козырьком к глазам и пытается высмотреть птиц в слепящей голубизне. Шерлок оглядывается на нее и сварливо начинает: — А я говорил, что надо было брать что-то от солнца. Тебе вообще на пляж нельзя. По статистике люди, переболевшие раком... Джоан вздыхает уставше. Ее, как и всегда, задевает даже само упоминание рака. А еще она вымоталась после пробежек туда-сюда по городку — возраст все-таки. Но, благо, эти старания окупились: они нашли преступника! Принесли его британской полиции на блюдечке с золотой каемочкой. Это дело нашло их само (не иначе как подарок от "высших сил" в последние дни их отпуска в Британии). Бабушка жертвы узнала всемирно известных детективов в прибрежной кофейне Борнмута и намертво вцепилась в них крючковатыми пальцами. А они никогда не могли устоять перед искренними слезливыми просьбами о помощи, а еще, конечно же, перед загадками. Тайнами. Расследованиями. Если однажды начнешь их разгадывать, остановиться будет уже невозможно. Так что Джоан, обняв заплаканную старушку, сказала успокаивающе: — Ш-ш. Мы найдем тех, кто сделал это с вашей внучкой. Обещаем. Шерлок, стоя рядом, перекатился с пятки на носок. Уже нетерпеливый, уже готовый сорваться с места и обнюхивать, вылизывать каждый камень в этом городишке. В результате, справились они с этим делом всего за сутки. Артуру в тот день пришлось остаться в гостинице одному, но он и рад был — рубился в приставку без отрыва. На него Джоан сейчас и оглядывается. Она с легким раздражением в голосе парирует душные наставления Шерлока: — Не было б здесь ребенка, я б сказала, куда тебе с твоей статистикой пойти. — Он далеко, — Шерлок рассеянно чешет затылок. — Можешь выговориться. Артур с чисто детской непосредственностью носится по берегу, босыми пятками вспахивая мокрый песок. Наворачивает круги вокруг них, залезает в воду, бежит вперед, бежит зигзагами. За ним остается дорожка из вмятин-следов. Она следит глазами за его мельтешением и чуть-чуть подтаивает. Произносит уже с улыбкой: — Не хочу осквернять твой идеальный слух. — Ой, как будто я за пятнадцать лет весь твой матерный словарь не слышал. — Только не говори, что составил из моих ругательств чертов словарь. Шерлок делает невозмутимое лицо. — Дома лежит, посмотри на полке возле камина. Книжка так и подписана "Искусство пятиэтажного мата от Джоан Ватсон". А снизу курсивом — "редактор: Шерлок Холмс". Джоан смеется тихо-колокольчиково. Шерлок косит на нее глазом и снимает с лысого лба солнцезащитные очки. Она на автомате принимает их в свои руки. — Может, хоть их наденешь? Да, возможно, он чутка циклится на заботе о Джоан, но он попросту не может иначе. (иногда ему кажется, что Джоан тогда не справилась с раком, а он этого даже не видел, потому что так и не вернулся к ней. а когда вернулся, то было слишком поздно. ему кажется, что она мертва. что это все снится ему в наркотическом бреду. и это такой отвратительный страх, такой человеческий, и он ничего не может с ним поделать) — Не переживай, — она мягко улыбается снизу вверх. — Тут не такое уж и пекло, на дворе всего лишь май! Мы здесь не надолго. Все со мной будет хорошо. — Я всегда буду бояться твоего рецидива, Ватсон, — тихо, глядя уже не в ее сторону, а строго под ноги, говорит Шерлок. Его честность стала базой их отношений еще двадцать лет назад. За это время ко многому можно привыкнуть, но его болезненная искренность порой до сих пор обескураживала Джоан. — А я — твоего срыва, — эхом откликается она после недолгой паузы. — Но пока что мы оба в порядке, не так ли? Она потихоньку замедляет шаг и останавливается. Привязанный к ней на веревочке, Шерлок тормозит рядом. Джоан смотрит ему в лицо, как обычно, прямо и без стеснения, тогда, когда сам он привычен глазами бегать туда-сюда. За ее спиной океан накатывает на берег черные-черные волны. Это побережье совсем не похоже на те рекламные открытки с Мальдивами, преисполненными глянцевым счастьем до последнего пикселя. Британия! — что с нее, с родимой и бесцветной, как старая кинопленка, взять. Джоан подходит ближе. Цепляет его же очки на его нос. Бережно заправляет дужки за уши и щелчком по мостику отправляет их дальше по упрямому большому носу. Шерлок моргает. Ему до того ясно видится, что будет через... максимум лет пять, когда зрение начнет ухудшаться стремительно (а с его зависимостью и пережитым ЧМТ старение, может, начнется раньше, чем у Джоан. они оба пока здоровьем держатся. но он почти гарантированно сдаст первым). Будет — то же самое. Будет — очередное успешно закрытое дело. Будет — Артур, пусть и уже подросший, помрачневший в силу наступившего юношеского возраста. Будет — Джоан, надевающая на его нос громоздкие очки для чтения, которые он заботливо пытался впихнуть ей самой. (интересно, кто из них переживет второго?) Шерлок моргает снова, и видение исчезает. Солнцезащитные очки помогают ему не слепнуть под ярким весенним солнцем. Он знает, что его глаза сейчас изменили цвет из привычно серого в белый — как чайка; как зеркало; как талый лед; как горячое молоко пятилетнему Артуру перед сном в постель; как чувство, которое Шерлок испытывает к нему, к капитану, к Маркусу, к Китти и Арчи, и, естественно, к Джоан. (и он знает это потому, что вычитал данное описание из черновиков Джоан к новой книге. и на свою беду запомнил эти слова — очень романтичные слова и в той же степени идиотские. совершенно в ее духе. надо попросить ее оставить их в черновиках. пускай не отправляет их в окончательную печать) А у Джоан — глаза по кругу укутаны в морщинки. И это само по себе безо всяких книжек стоит того, чтобы быть замечанным. Ее возраст уже давно перевалил через шестьдесят, и Шерлок мог бы составить полноценный каталог по всем этим линиям и ямочкам на ее коже, ведь он в живую видел, как каждая из них если не образовалась, то постепенно углублялась. Еще один каталог на полке у камина. Или словарь, или справочник, написанный Шерлоком и посвященный Джоан (и всегда только ей). Один из сотни других. — Спасибо за заботу, — вдруг осипшим голосом произносит он. — Пожалуйста. И тебе спасибо. — Да ну... О, смотри, Артуру, кажется, очень весело, — говорит Шерлок. Но не столько, чтобы заполнить неловкую паузу, сколько, чтобы просто мягко разулыбаться. "Неловких" пауз между ними уже давно нет. Невозможно чувствовать неловкость с человеком, чье постоянное существование рядом с собой стало уже считаться на уровне взаимодействия с мебелью: до того им комфортно друг с другом, до того привычно, что даже скучно. — А давай тоже босиком пойдем? — неожиданно предлагает она. Шерлок перекатывается с пятки на носок и обратно. — Серьезно, Ватсон? — Да. К заметке: сказано это было действительно с максимально серьезным, какое умеет делать только она, выражением лица. — Назвать тебе около десятка причин, почему этого бы не стоило делать? — Я тебя умоляю! Как докторша в отставке и мама самого неусидчивого ребенка в мире, я авторитетно заявляю, что ничего опасного здесь нет. Он, даже не потрудившись закатить в раздражении глаза, с легкостью принимает вызов и начинает перечислять: — Вода холодная, песок, соответственно, тоже, можно напороться на стекло или ракушки или... Она его игнорирует. Чутка кряхтит и прыгает на одной ноге, когда стягивает с другой застрявший шлепанец. Шерлок автоматически поддерживает ее рукой за скачущий вверх-вниз локоть. Она встает прямо, благодарно хлопает шершавой ладонью поверх его собственной и забирает шлепанцы с песка. Сделав первые пару шагов, она передергивает плечами. — Песок холодный. — А я говорил. Джоан тянется вперед и снова хлопает его по руке. Шерлок не понимает смысла этого жеста, но позволяет ей. По крайней мере это не объятие, а то с нее бы сталось (не дай Бог, ведь оно случилось бы на публике; конечно, тут на пляже никого, кроме них троих, нет, но все же) (правда, и дома он тоже немножко против объятий, но только лишь немножко. в тот год, когда Джоан боролась с раком, обнимать ее приходилось много. хотя не то чтобы Шерлок возражал. можно сказать даже так: иногда объятия были нужны не ей, а ему). Они опять двигаются вперед, но уже менее спешно и гораздо более расслабленно. Под конец дня ноги тихо гудят. За последние сутки всвязи с делом они с Джоан набегались ужасно, им бы остаться в гостинице да просто полежать. С другой тороны, это последний час перед тем, как они отъедут домой и отпуск официально кончится. Так что они продолжают прогулку, carpe diem. Мимо пробегает мужчина с банданой на голове; вероятно, профессиональный спортсмен, восстанавливающийся после травмы колена (прихрамывает на левую ногу, хотя пытается делать вид, что с ним все в порядке). Рядом с ним несется собака, темно-коричневая худая гончая. Когда эти двое равняются с Артуром, сын издает восторженный крик, который долетает аж до сюда. Он уже пару лет как клянчит щеночка, но Джоан не разрешает по причине того, что у него сильная аллергия на собак и позволенный ему максимум в питомцах — это их престарелая черепашка Клайд. Впрочем, Артур его обожает. Что думает по поводу мальчика сам Клайд, остается неизвестным. Они идут, и идут, и идут. Если оглядеться через плечо, то можно будет увидеть, как за ними остается дорожка следов: отпечатки босых ступней и изящных узких британских туфель. Время от времени с ними пересекается вихляющая линия следов от собачьих лап. Скоро пойдет дождь и смоет все эти остатки былого счастья. Еще через какое-то время Шерлок все-таки не выдерживает косо-любопытствующе-завистливо пялиться на Джоан и вскрикивает на эмоциях: — Ладно, ладно! и стаскивает туфли, сминая пятками задники (отец и Майкрофт дали бы ему подзатыльник за такое поведение, а мама засмеялась бы, но их здесь нет. они все мертвы. Шерлок — последний). Он решает: обувь и так старая, а после прогулки по пляжу и вовсе сильно испачкалась, во внутрь забился мокрый песок, носки тоже подпортились. Хуже уже точно не будет. Джоан стоит и смотрит на него с победоносной улыбкой, которую Шерлок из принципа игнорирует. Он неловко переступает на земле, чувствуя себя глупым и немного лишним, а затем принимается старательно задирать кверху штанины (жертвовать отличными брюками, в отличие от тех же самых туфель, он не желает). — Любопытство сгубило Шерлока. Ты никогда не мог устоять перед новым опытом, — говорит Джоан. Он медленно погружает пальцы в песок и ежится от ощущения холода и мурашек. Шерлок специально выбирает место на границе между водой и сушей. Он становится именно так, чтобы океанские волны не достигали его ног, но могли бы, если бы захотели. Джоан подходит к нему ближе, смешно загребая пятками песок, и встает рядом. — Это не новый опыт. Забытый — да, но не новый. Он решает не упоминать свое прошлое, чтобы не портить момент, но Джоан, как обычно, не дает ему спрятаться в себя и искренно интересуется: — Ты бывал на море? Ты никогда не рассказывал. — Средиземное, да. Итальянское побережье было очень грязным, но это из-за людей. По природе своей оно изящно. Такие скалы... Мы ездили туда семьей, еще когда Майкрофт только начал отращивать себе непомерное эго, а мама недавно вернулась из рехаба. Про рехаб я сам догадался относительно недавно, в детстве мне говорили, что это был просто санаторий. Ну, ты помнишь эту историю. Короче, вот, когда это было. Слова когда они все были живы и я не остался один остаются висеть в воздухе удушающим грузом. Какая-то особо дерзкая волна набирает нужную силу и лижет шершавым языком его ступни. Это завораживает его. Он моргает. — То есть пятьдесят с лишним лет назад ты был простым мальчишкой, который носился по берегу босиком? Никогда бы не подумала, — поддразнивает его она. Шерлок беспорядочно взмахивает руками и возражает: — Естественно, что люди с возрастом могут становиться менее подвижными. — Скорее, более ворчливыми. — Пусть так, — послушно бормочет он. Отступает. Тяжелые воспоминания о семье (о той, о прошлой) не хотят его отпускать. Он скучает по ней, хотя вроде и не должен. Он скучает по ласковым рукам мамы, по ехидным увлекательным перепалкам с Майкрофтам. Честно говоря, даже по оглушающему разочарованию отца. Он бы ударил в лицо самого себя, если бы подумал такие мысли лет десять назад хотя бы единожды. Но сейчас — он стар и жалок. Еще одна чернющая волна робко касается его пальцев самыми кончиками своих собственных. Его ноги засасывает в серый песок. Между делом, как будто бы привычно и от того еще более отвратительно, проскальзывает в голову мысль о белом порошке. Он не принимал уже восемь чертовых лет, потому что нельзя, потому что Работа и Джоан. Артур. Один день трезвости — один день ремиссии Джоан, это почти уговор, оба этих события практически в равной степени достойны празднований. Но это не значит, что его зависимость просто перестала быть. Нет, она не исчезла. Бывших наркоманов не бывает. Иногда он думает. Часто, на самом деле. Он думает о том, что последствия многолетней тяжелой зависимости, а также черепно-мозговой травмы однажды его настигнут. Он не сможет бежать вечно. Он не сможет думать вечно. А если его когнитивные способности с возрастом станут ухудшаться, то он не сможет работать; а если он не сможет работать, то он не сможет поддерживать свою трезвость и свою жизнь. Вот уже несколько лет он планирует устроить себе передоз без возможности откачивания. Нет, он не будет этого делать, пока все в порядке. Сейчас он здоров и счастлив, действительно счастлив. Но вот если (когда!) ему станет хуже... Что ж. За пределами особняка, под половицей одной знакомой заброшки он хранит пакетик и шприц. Главное — сделать это так, чтобы минимизировать влияние события на Артура. Хотя глубоко в душе он понимает, что это невозможно. Сын уже привязался к нему. Чтобы этого не происходило, не надо было и начинать. Зачем он вернулся? Зачем стал им нужен и потому опасен? Его тошнит от тени нависшей над ним будущей вины. А затем — его нос улавливает новый запах. Ну, как новый! совсем нет. Ветер, то ли игривый, то ли злой, ерошит волосы Джоан, превращая уложенное с утра каре в бардак. Аромат дорогих цветочно-медовых духов смешивается с запахом морской соли. И Шерлок вдыхает эту смесь полной грудью, жадно, отчаянно. На душе становится чуть легче. Отчаяние меняется, как плеск воды в более спокойные дни, на: — я люблю тебя. и эта мысль отдает во рту нежностью и мультиками Артура перед школой. Джоан, не поворачивая головы, произносит: — Шерлок, ты задумался. Ты тут? — Да, я рядом. Спасибо. — Всегда к твоим услугам. и старые горькие воспоминания о море сменятся новыми. Солнечная Италия сменится мрачным Борнмутом. Его первая семья никуда не исчезнет из его памяти и личности, но прямо сейчас он здесь, рядом с Ватсонами, и это самое главное. Они стоят так еще немного, молча, плечом к плечу, уперевшись ногами в темную от влаги землю. Их уединение прерывается едва слышным зовом: — Дядь! Дядьк! Зырь, какую ракушку я нашел! За время их неспешной прогулки Артур успел ускакать далеко вперед. А теперь он бежит обратно, постепенно увеличиваясь в размерах и превращаясь в полноценного девятилетнего мальчишку. Артур — замечательный. Вот, что Шерлок думал про него при первой встрече и что думает сейчас. Он громкий и ужасно неусидчивый, но вместе с тем — умный и чертовски хорошо умеет слушать. Шерлок его... да, любит. И он гордится тем, каким человеком он растет. Он гордится работой, проделанной Джоан (и совсем немножечко им) (хотя Джоан ударила бы его по плечу кулаком, если бы слышала эти мысли; она ненавидит, когда он принижает свое участие в жизни ее мальчика). (нашего, Шерлок заявляет разум спокойным медовым голосом Джоан) Песок из-под ног Артура летит прямо на брюки Шерлока. Он немного брезгливо их отряхивает, ногой об ногу. — Смотрите, смотрите! — Артур передает найденное сокровище Шерлоку, которое тот с осторожным восхищением принимает. Он подтягивает свободной рукой штанины и присаживается на корточки. Джоан заинтересованно наклоняется в его сторону и озвучивает возникшую в его голове мысль быстрее, чем он сам успел: — Это не просто ракушка, солнышко. Это аммонит. — Аммонит! — со все тем же же неувядающим восторгом восклицает Артур. Наверняка он впервые в жизни слышит это слово. — Потрясающая находка, Артур, — Шерлок увлеченно крутит мертвого моллюска в пальцах. — Заметила, Ватсон, у нас сегодня прямо-таки один сплошной день аммонитов? Сначала дело, а теперь вот. Сын с размаху впечатывается в Джоан. Та немного качается от удара, но остается стоять на ногах и обнимает Артура со спины. Под воздействием ветра волосы лезут ей в лицо, и свободной рукой она постоянно, но безуспешно убирает их с глаз. Ее волосы уже совсем седые в корнях; краска кончается. Надо не забыть купить для Джоан новую, когда они вернутся домой и настанет очередь Шерлока идти в магазин (а это по установленному им же расписанию — понедельник, среда и пятница. в воскресенье они ходят вместе). — Че, реально? Вы расследовали аммониты? Шерлок смотрит на Джоан искоса, молча спрашивая разрешения. Джоан едва видимо щурит глаза, но ее сомнение читается совершенно без труда (если знать, где искать. если знать Джоан на протяжении двадцати с лишним лет). — Эй! — Артура подпрыгивает в маминых руках. Беспокойные привычки вечного неумения стоять на одном месте он перенял точно от Шерлока. — Не надо вот так переглядываться с мамой! Я уже взрослый. От горячих слов сына Джоан отбрасывает свою извечную флегматичность и очень-очень несдержанно, весело улыбается. Она редко когда сдается перед мольбами сына; свои щенячьи глазки Артур гораздо успешнее применяет на Шерлоке. Тот иной раз совершенно не может устоять перед каким-то детским желанием. Но когда Джоан все-таки сдается, то это красиво. Шерлок засматривается ее засиявшим лицом и его большими жалостливыми глазами. Тоже дарит им двоим кривую усмешку. — Расскажи нам, Шерлок. Разрешает... нет, сама просит его она. Понятное дело, что сын ежедневно нарочно из любопытства или чисто случайно слышит их разговоры о расследованиях. Но они свои приключения рассказывают ему не часто. Зато, когда рассказывают, то ух! в их семье давно выработалась эта традиция. Они сразу решили, что невозможно утаить от ребенка такую огромную часть своей жизни, как свою работу. Так что они рассказывают, но выборочно, где-то утаивая и недоговаривая, а где-то — наоборот, добавляя преувеличенно ярких деталей. Они делают из официальных полицейских отчетов сказку. Шерлоку иногда хочется, чтобы Артур через пару-тройку лет выслушал нецензурную и максимально правдивую историю об очередном преступлении. С другой стороны, в нем включается то необъяснимое, то присущее исключительно родителю желание всегда оберегать своего ребенка ото всех злоб и несправедливостей человечества. Он думает, что однажды они с Джоан точно будут рассказывать чуть больше, но все-таки не все подряд. Бывают чересчур жестокие дела. Артур в любой момент может взять и почитать книги Джоан о них двоих. Там тоже на взгляд Шерлока недостаточно точности, но Джоан, многократно и многолетно выслушивая эту его критику, послала его читать полицейские отчеты, раз уж ему нужна дотошная правда. Справедливо. Больше он не возникал. Книг много, и они лежат в открытом доступе в интернете и у них в библиотеке на второй полке справа. Благо, что у девятилетнего мальчика всегда находится гораздо больше собственных важных дел, чем сидеть и выслушивать росказни своих стариков. Но иногда любопытство побеждает желание порубиться в плойку. И он слушает. Как и сейчас. Шерлок располагает аммонит так, чтобы на него сзади сияло солнце. Окаменелость немного просвечивается, и цвет меняется на светло-светло розовый. Он легонько журит Джоан: — В нашей семье не я писатель, Ватсон. — А с чьих рассказов, ты думаешь, я черпаю вдохновение, дурачок? — мягко улыбается она. — И ты всегда был лучше меня в устных рассказах. Я лучше орудую с клавиатурой. Шерлок растерянно щелкает в воздухе пальцами, обрабатывая новую информацию (подсознательно он ее, конечно, понимал; но это совершенно другое дело — услышать от Джоан напрямую). Приятно. — Ну, дядьк, давай уже! — капризно просит Артур. — Хорошо! — и, добавив в голос несколько щепоток тетральности, он начинает: — Дело в том, что, мои дорогие Ватсоны, в этом таинственном деле были задействованы не только аммониты, но и жемчуг, кораллы, а еще... С хихиканием Артур вырывается из маминых рук. Он встает рядом, опирается всем маленьким телом на плечо и спину Шерлока, виснет. Джоан опускается на колени, секундно стукнувшись ногой с его ногой. И они слушают. А он говорит, и говорит, и говорит, и — улыбается.