Порвали мечту

      

Я падаю с неба сгоревшей кометой, Я лбом прижимаюсь к стеклу до рассвета. Твой смех на повторе в моём диктофоне, И важное что-то ты просто не понял. Зачем мне теперь красота? Я без тебя сирота…

И запах сандала, и запах скандала. Пустое шоссе, пять минут до вокзала. Мы страны делили все поровну вместе, Но в них без тебя мне неинтересно. Зачем мне теперь красота? Я без тебя сирота.

Диана Арбенина и Ночные Снайперы «Секунду назад».

      Глеб понимает, как страшно они с Вадимом проебались когда ему на почту приходит извещение о том, что такого-то мая он должен явиться в Савеловский суд по городу Москве, как истец. Обычное, деловое письмо, которое может прийти кому угодно.       Но «кто угодно» не будет судиться с родным братом.       А Глеб должен был делать именно это.       Боль от осознания того, что происходит выворачивала внутренности, ломала конечности, это было хуже героиновых ломок в девяностых, хуже самого тяжелого похмелья. Вот только ломка и похмелье быстро проходили, это было временное дело, короткое страдание, а то, что чувствовал сейчас младший Самойлов никуда не девалось, оставаясь на месте, продолжая выцарапывать душу.       Они ведь так и не поговорили тогда, даже на сцене просто пели, это было не то, что раньше — в той, прошлой, пьяно-счастливой жизни сцена была жизнью, а не каторгой, как в те злополучные два дня. Горько было во рту от водки и солоно от слез, но Глеб скрывал их, тряс головой, густо подводил глаза чёрным, только бы не выдать своей боли — но с головой выдавал весь тот бурелом, что творился внутри его голос. На «Сером небе» совсем неожиданно случился поцелуй в ухо от Вадика, Глеб застыл тогда ледяной статуей, но на губах скользнуло подобие улыбки — тогда ему казалось, что может, жизнь не кончена. Ведь обещал же Вадик, что огромный гонорар пополам и расходимся родными людьми.       Но этого не случилось. Хороший конец бывает только в сказках.       Глебу ведь не столько денег жаль было, столько несдержанного обещания, а ещё — проёбанного одним поступком прошлого. Ведь уже никогда не будет заваленных общим хламом захолустных гостиничных номеров, сигарет, раскуренных на двоих, не будет Гофмана вслух на ночь при Глебовой бессоннице, не будет трогательных поцелуев в щеки на сцене, не будет двух пар безумных глаз, — серо-голубых и карих, смотрящих друг на друга в упор, не будет виски из одного стакана и песен из одного микрофона — все похерено, выжжено, давным-давно, вытоплено слезами фанатов на «Эпилоге». Если бы Глеб увидел однажды в одном фан-чате реплику одной возрастной поклонницы, ответившей поклоннице помладше, что ты, мол, в 2009 родилась, а я умерла, то подписался бы, не думая под этой, даже не своей фразой, ведь именно это произошло тогда, хоть и показалось новым рождением — своя группа, долгожданная свобода, свои песни, мальчик вырос. Вот только и это обрушилось в пропасть три недели тому назад. Глеб сам себе не мог объяснить, почему до сих пор не выстрелил себе в шею из любимого парабеллума, ведь тогда это был бы конец всей боли и страданий — но что-то отводило его руку, уже ложившуюся неоднократно на курок, но так его и не нажавшую ни разу.       В зале суда Глеб сидел, безумно, «по-джокерски» улыбаясь, ведь если бы не эта страшная улыбка — он бы точно пиздецки громко, как больной истерией подросток зарыдал, но не здесь же. Он изо всех сил старался не смотреть в противоположную сторону, не натыкаться на темный пучок и карие, такие же опустевшие, как у него глаза, но глаза все равно искали Вадима, цеплялись за него по старой привычке, а потом тут же убегали.       Сам процесс походил на бред сумасшедшего — больно ведь это, осознавать то, что ты прямо сейчас судишься с самым близким тебе человеком. Вот и судья, и присяжные это чувствуют, зачитывают обвинения, совещаются, а у самих лица потерянные — ведь не понаслышке знают о том, что было раньше, и о том, что есть сейчас.       Как Глеб обнаружил себя у Вадима дома этой же поздней ночью, он впоследствии и сам не мог объяснить. Они прямо из горла хлестали холодный, чистый виски, выкуривали сигарету за сигаретой, причем по пьяной лавке перепутали, и Глеб курил вишневые Вадимовы сигареты, от которых трезвым всегда плевался, обзывая их «отвратной бабской гадостью», а Вадим вовсю затягивался так любимыми Глебом «Malboro». И все это — абсолютно молча, они ничего не говорили, просто смотрели друг другу в глаза, как когда-то давно. И держались за руки. И выть от такого захотелось ещё сильнее. Мечта порвана. Прошлое, настоящее, будущее — похоронено. Можно заказывать гроб.              Глеб уходит пьяный в драбадан под утро, бросив только короткое, как выстрел в висок «Прощай!». Вадим ответил на это таким же коротким «Прости!».       И это был их общий крест на всем, что было до, ведь со злополучных концертов прошло почти десять лет, а родные братья ограничивались сухими, как песок в Долине Смерти смс-ками касаемо здоровья престарелой матери, которую они по очереди навещали, причем всегда в одиночку — и никогда вместе.       Все давно кончено, Глебушка. Я последний блядский козел, ты наивный дурак, мы вдвоём проебали все, что имели. Как ты там пел — ну и кто я, ну и кто ты? Идиоты, идиоты! Фанаты меня ненавидят, тебя держат за блаженненького, и это все натворил я. Я не имею права это говорить, но прости меня.        Пьяное голосовое сообщение в три часа ночи разбудило Глеба в три часа ночи, он один раз прослушал, вновь упал на подушку и завыл раненым зверем. А потом поплелся на кухню за водкой.