За тобой следом

Взгляд устремлëнных в потолок остекленевших глаз потух, пока кровь продолжала толчками покидать ещё тëплое тело на его руках. В голову стрелой врезалась правильная до ломоты мысль, что человек уже мëртв, но всë внутри него будто воспротивилось этому, не желая признавать. Смерть была равным мерилом для всех. Являешься ли ты умелым воином, как любой член бывшей разбитой команды викингов, сидишь ли на троне, как человек, чья голова сейчас закатилась куда-то между лавок, являешься ли любящим отцом или чьим-то другом. Торфинн не отрицал, что он мог умереть в любой момент, бросаясь под чужие мечи с клинками наголо и сумасбродно рвясь в битву с незалеченными травмами. Но кого точно не должны были забрать ни валькирии, ни излюбленные христианами ангелы, так это Аскеладда. Изворотливый змей, всегда выходивший сухим из воды. Он пережил дуэль с сильнейшим из йомсвикингов, он успел унести жизни почти полусотни из своей своры, пока его не изранили, он убил короля Британии на глазах у благороднейших его подданных и ещё оставался жив, сражаясь с не затянувшимися рубцами от стрел. И после этого он смел остановить его - какой смысл, Торфинн бы всë равно не успел, - и позволил своему обожаемому принцу проткнуть себя, как разделываемую тушку кролика. Бред. Невозможно. Просто ещё один трюк. Тем не менее, если это и был он, то стал последним. Ткань в пальцах грозилась порваться от напряжения, с которым он сжимал еë. Внутри будто разрасталась пропасть, а он не мог пошевелить ни клеточкой, чтобы заставить себя отойти от еë края. Он уже не знал, надо ли было отходить. Мëртв, мëртв, мëртв - слово ввинчивалось в голову как проворачивающийся клинок. Его горло сводило от спазма, и он не осознавал, что сидел, не дыша. Лицо застыло в одной болезненной гримасе, отказываясь шевелиться, если тело перед ним уже не могло. Позади него раздался чей-то голос, кажется, длинноволосого, - он не был уверен, пока был сосредоточен в попытке не распасться на части. Голос чересчур спокойным тоном говорил слова, которые ему были не нужны и не интересны. Нет никакой службы Кнуду в качестве телохранителя, всë это время это было лишь исполнение приказа Аскеладда, и Аскеладд теперь мëртв, и в этом нет никакого смысла. Ни в чëм уже не было никакого смысла. Тело сковало так, будто он обледенел, и именно это и произойдëт через некоторое время с Аскеладдом. Он, холодный, неживой, больше не отправит на опасное задание, не скажет гадость, не усмехнëтся, и в голове Торфинна его образ будет запечатлëн с кровавыми разводами на губах и словами, которые тот никогда, никогда не должен был сказать. Такое не желают тому, кто грозился убить тебя. Такого не желают таким погрязшим в убийствах и мести, позабывшим родной дом и наставления отца людям, как он. Его мир в который раз в жизни разваливался на кусочки под грузом совершенной неправильности происходящего, и в этот раз рядом не было саркастичного обжигающего голоса, который, полоснув плетью по нервам, заставит собраться. Его уже ничего не соберëт и не спасëт. Его руки будто обрели самостоятельность, двигаясь дëрганно, быстро, выхватывая клинок из крепления на поясе. Сзади послышались два приближающихся тяжëлых шага и испуганный отдаляющийся стук каблуков, но это не имело значения. После того, как чужой клинок пронзил предназначавшееся ему сердце, уже ничего не имело. Удар был чëтким, натренированным, металл вошëл в шею, мгновенно прорывая артерию и заставляя тело изогнуться в болезненной судороге. Вокруг стало шумнее - какие-то вскрики, достигшие его шаги, - но он уже не слышал, выплëвывая вставшую в горле кровь. Тело завалилось вперëд, падая на чужую грудь, и последним, что он увидел перед погружением в кромешную безболезную тьму, была окрашенная ярко-красным тога со смешанной кровью воинов.

***

В щëку привычно утыкалось сено, путаясь в волосах, поэтому, не смотря на странное тяжëлое ощущение в груди, как после кошмара, и замерзающие на пронизывающем ночном сквозняке конечности, он не спешил сдвигаться с нагретого места. Следовало попытаться продлить свой сон, с восходом солнца банда Аскеладда наверняка сразу отправится дальше, и за целый день на ногах у него не будет времени на передышку. Ещё и принц этот... Что-то внутри сорвалось вместе с осознанием - банды уже не было. Абсолютно все, с кем он путешествовал в течение десяти лет, были мертвы. Включая даже... Он резко подорвался, садясь на стоге сена, и вскинул руку к горлу. Ни единой царапины или намëка на липкую кровь. Как? Он же помнил, это не могло быть сном или кошмаром. Ни в одном сне про смерть Аскеладда ему не виделось такого. Всë всегда обрывалось бегущим по венам триумфом, когда голубые глаза шокировано, неверяще смотрели в его, а чужая шея, а не его собственная, обагрялась кровью. От этой мысли замутило, и его покоробило от сковавшей сердце боли. Он видел смерть плешивого, и она не могла быть фальшивкой, и он должен был быть мëртв и сам сейчас, лежать рядом и остывать, а не просыпаться в чëрт знает каком амбаре целым и невредимым. Внутри знакомо поднялась злость, будто это старик был виноват в том, что он не умер. Лишь спустя минуты до него дошло, что здесь был кто-то ещё. Было слышно лошадиное сонное фырканье, пахло навозом, но совсем рядом был ещё и человек. Он опустил руки на пояс, рефлекторно обхватывая ручки клинков, но словил пальцами только воздух. Похолодев, он опустил взгляд вниз, даже в едва освещëнном луной и звëздами полумраке различая, что и ножны, и клинки пропали, а плохонькая ткань одежды на нëм едва ли напоминала привычную грубую накидку. К удивлению, не связанный, он вскочил на ноги, осматриваясь, одновременно пытаясь вычислить своего врага и место, куда он мог спрятать оружие. Он не заметил этого сразу, но теперь понимал чëтко - он не в Англии. По крайней мере, не в той же еë части. Конюшня, в которой он проснулся, выходила открытым проходом в поле, и не смотря на темноту, Торфинн мог чëтко видеть отсутствие снега или намëка на него. Холодно было из-за странной одежды, а не зимней стужи. Кому только понадобилось красть его тряпки и одевать его в новые? Вопросов было много, и они не стремились разрешаться сами собой. Он почти сразу заметил два спящих силуэта, рядом с которыми лежал сам ранее. Ни один из них не подавал признаков агрессии или даже бодрствования. Женщина в грязной робе, сжавшись на сене, спала под тонкой тканью, а рядом, сжав еë кисть, свернулся мальчик со спутанными светлыми волосами. Хвост юркой мысли, появившейся при виде этой картины, мелькнул и пропал в сознании до того, как он успел бы поймать это воспоминание. Торфинн поймал себя на том, что снова застыл в напряжëнной позе, подрагивая. Где он и почему здесь оказался? Где Аскеладд, Кнуд, Торкель? У кого ему просить ответов теперь? Самое главное - почему он до сих пор жив? Он ощупал себя, проверяя - не дух, не труп, тëплый, дышащий, неправильный. Хотя, может быть, это уже было посмертие? Кроме Вальгаллы, в которую он явно не смог бы попасть после такой бесславной смерти, куда могло его занести? Для Хеля в его представлении было слишком тепло. Это тот Рай, о котором говорили Кнуд и Рагнар? Но как бы он туда попал, если не молился их Богу? Сдвинувшееся на сене тело ребëнка заставило его отвлечься и напрячься. Мальчик нахмурился во сне, но так и не проснулся. Торфинн бросил на него последний взгляд, прежде чем неслышным шагом покинул конюшню, выходя в поле. Чуть в отдалении просматривались очертания домов, кузницы, колодца - разве Рай или другое похожее место могло быть таким? Пахнуть навозом, ночной сыростью и подгнившей соломой? В любом случае, он был уверен, прислушиваясь к стылой яме в груди, что лучше бы он не получил даже такого посмертия.

***

Торфинн дождался и убедился, что здесь тоже вставало солнце. Ни в течение ночи, ни с рассветом никто не пришëл к конюшне. Он выжидал, сидя в кроне деревьев на опушке небольшого леса, рядом с которым и стояло здание. Он надеялся поймать работорговца или воина, которые могли приволочь его сюда, чтобы узнать причину. Пока мысли были поглощены догадками, удавалось не думать о других вещах, заставляющих дыру в груди разрастаться. С наступлением рассвета проснулись лошади и люди. Он слышал плеск воды внутри, тихое фырканье и ржание, шаги и лëгкий перестук копыт. Через некоторое время наружу вышел мальчик, держа в руках кажущийся слишком большим для него топор и направляясь в его сторону. Торфинн чуть сузил глаза, отслеживая, как он прошëл к задней части конюшни и остановился там, чтобы, выбрав полено из стопки, начать колоть дрова. Не смотря на хилое телосложение, это получалось у него весьма ловко. Доделав работу и вернувшись в конюшню, мальчик вышел уже с пустым ведром и направился к основному скоплению деревенских домов. Выждав, Торфинн слез с дерева и, петляя в тени стволов, пошëл за ним. Конюшня находилась чуть на отшибе деревни, остальные дома и лавки стояли вдоль широкой главной дороги, шедшей от причала. Торфинн тенью скользил у стен домов, обитатели которых только просыпались, чтобы начать этот день. Приходилось идти на достаточном отдалении, поскольку дорога почти пустовала, а скрываться в переулках получилось бы не всегда. Он сканировал взглядом местность, делая вывод - деревня была совершенно обычной, он видел сотни похожих в Англии. Но, кажется, конкретно эта была датской, поскольку он понимал речь людей, потихоньку выливающихся из домов на улицу. Так он в Дании? Его могли как-то увезти из Йорка сюда? Но что тогда с его раной? Мальчик, за которым он следовал, дошëл до колодца и, наполнив ведро, поплескал себе на лицо холодной водой. Затем, взяв ношу в руку, он пошëл обратной дорогой. Судя по разнице в его лохмотьях и одежде местных жителей, мальчик был рабом, как скорее всего, и та женщина. Только рабы, которым некуда больше деться, спят в доме для скотины. И Торфинн, который больше не был уверен в том, кем он был теперь. Он собирался оставить пока слежку за мальчиком-рабом и исследовать деревню. Возможно, хоть что-то сможет подсказать ему, где и почему он оказался. А потом, когда он это выяснит... что? Если до Йорка можно будет добраться по суше, он выкрадет коня и поскачет, или присоединится к какому-нибудь каравану в качестве сопровождения - пусть и без клинков, которые, вероятнее всего, тоже остались в Йорке, он мог справиться с ролью охраны. Если путь потребует использовать корабль, ему придëтся договариваться с каким-то судном и устраиваться в качестве гребца. Уверенности в успехе подобного шага у него не было - в конце концов, раньше его почти всегда представлял заказщику Аскеладд и договаривался обо всëм тоже он, а в редких случаях, когда ему нужно было применить собственные ораторские навыки, хватало угроз. Если его не слушали, он просто воплощал их. Мысль о плешивом вновь резанула по нервам, заставив задаться ещё одним вопросом - если ему удастся добраться и до Йорка, что тогда? Кнуд верно подметил - Торфинн не собирался ему служить и облизывать задницу, как делал старик, труп Аскеладда - если ему вообще всë это не привиделось, в чëм он теперь был не уверен - должны были уже позорно выставить или скормить свиньям в качестве наказания за содеянное. Кости сожгут, отдадут собакам или выбросят в океан, чтобы, изъеденные морской солью, их засыпал песок. От возникшей в голове картинки горло сковало спазмом, и он снова ощутил, как задыхается. Хотелось снова выскрести противный ком ножом, чтобы не ощущать больше этой охватывающей внутренности пустоты. Он никогда не задумывался, что наступит какое-то гипотетическое "после", он был уверен лишь в том, что придëт день, и старик перестанет смотреть на него так снисходительно-насмешливо или разочарованно-раздражëнно, что он, наконец, сможет честно загнать его в угол и заставить пожалеть обо всëм этом снисхождении. Он никогда не думал, что старик умрëт раньше, а во время их столкновения с Торкелем он лишь уверился в его непотопляемости и изворотливости. Старый лис, всегда пекущийся о своих планах, трюках, запасных вариантах не должен был сумасбродно бросаться в драку, не должен был кричать ему остановиться, не должен был спасать, не должен был умирать на его руках. Лучше бы он был на месте плешивого и получил удар в грудь, ведь теперь он совершенно не имел понятия, для чего он остался в живых, если Аскеладд... - Аскеладд! Сопляк! - грубый мужской окрик выбил воздух из груди, и Торфинн неконтролируемо подался вперëд, выскакивая из переулка и находя глазами говорившего. - Не копайся там долго, сегодня полно работы. Он проследил за направлением чужого взгляда, понимая, что ошибки на пустой улице быть не могло, - он обращался к мальчишке-рабу. В подтверждение подозрений тот оглянулся и ответил мужчине: - Понял, - а затем продолжил свой путь, шаркая ногами чуть быстрее. Хилый, словно тростинка, казалось, подует ветер, и он улетит. Ведро перевешивало, поэтому он шëл, слегка клонясь вправо. Сутулые плечи, чуть склонëнная к земле голова. Торфинн видел спину Аскеладда тысячи раз и мог сказать совершенно наверняка, что это не мог быть он.

***

Наверное, только удивление не дало ему броситься к Аскеладду в ту же секунду, что бы вытрясти из него ответы. Оно и тот факт, что он до сих пор не верил, что этот мальчик - и есть Аскеладд. Как мог старик превратиться в ребёнка, которому наверняка ещё и десяти зим не стукнуло? Хотя, не то чтобы Торфинн разбирался в возрасте детей, он и в своём то был не уверен. Может, этого мальчика просто зовут также? Но было слишком много совпадений. У этого "Аскеладда" тоже были светлые, но непривычно длинные и засаленные волосы, словно Торфинн смотрел на собственную заросшую макушку. Мальчик тоже был рабом, как и настоящий Аскеладд в детстве, по крайней мере, по его словам, но Торфинн не видел причины сомневаться в них, - вот уж вряд ли кто-то станет привирать, что раньше был невольником и работал за еду, без веской на то причины. Проследив за ним в течение дня, Торфинн убедился, что и этот "Аскеладд" работал в кузнице. В обед он возвратился в конюшню, принеся матери плошку с кашей, и самостоятельно накормил её с ложки. Торфинн неслышной тенью встал снаружи от входа, пытаясь разобрать, о чём они говорили. Информации было так мало, что не следовало пренебрегать ни кусочком. - Арторий, милый, - Торфинн нахмурился, услышав незнакомое имя. Так он ошибался? Но почему в деревне все звали его Аскеладдом? Попытавшись вспомнить слова плешивого, он нашёл ответ - старик рассказывал, что из-за вечного оседающего на нём пепла от очага его прозвали "Аскеладд". Неужели у него было и настоящее имя? Торфинн почувствовал трепет в груди, будто коснулся какой-то сокровенной тайны. Скорее всего, так и было - никто на его памяти никогда не называл Аскеладда Арторием. - Сегодня в поле распустились незабудки, сорвёшь их для меня? - Хорошо, мама. Кушай, не разговаривай, - протягивая ей очередную ложку, мальчик отвечал куда мягче, чем когда он слышал его днём в разговорах с другими мужчинами. Тогда его голос не выражал ни йоты несогласия и недовольства поручениями, будто был полностью лишён какого-то чувства, но сейчас он был полон нежности. Очередное доказательство, что этот мальчик просто не мог быть детской версией старика. Мелкий Аскеладд вскоре вернулся в деревню, а Торфинн решил не слоняться там дольше необходимого, чтобы не привлекать внимание людей. В конце концов, за сегодняшний день он уже успел словить на себе беглые недоумённые взгляды, - чужака в маленьком селении было легко заметить, как бы он не прятался. Вместо наблюдения он вспомнил, что не ел примерно сутки, ещё с их последней с нормальным Аскеладдом дуэли. Не его рекорд, но следовало бы побеспокоиться об этом заранее - ночью живность было искать более проблемно. Изучая лес, он нашёл мелкую речку с чистой водой и подошёл к ней, чтобы напиться и умыться. У него при себе не было ни бурдюка, который он мог бы наполнить и который пропал вместе с ножнами и старой одеждой, ни другого сосуда, поэтому запастись водой не получилось бы. Он умыл лицо, стирая грязь и сажу - каким-то образом та успела налипнуть и на него. Отражение теперь смотрелось лучше, но по-глупому выглядящую тоску из взгляда смыть не получалось. Можно было и вправду предположить, что, наслушавшись рассказов старика, он каким-то образом попал сюда и был вынужден наблюдать за его маленькой копией. Мальчик, которого звали Аскеладдом, не походил на Аскеладда совсем. Торфинн не мог представить себе плешивого в виде ребёнка, как ни старался, а то, как выглядел этот мальчик, вообще не соотносилось с Аскеладдом. У его Аскеладда были короткие солнечные волосы, а не сваленные пряди цвета опилок. Аскеладд всегда, даже после ранений от стрел, шёл с прямой спиной чётким шагом, а не сутулился и семенил ногами по земле. Аскеладд никогда бы не позволил обращаться к себе сопляк, мелюзга или щенок, потому что голова говорившего избавила бы тело от своего веса куда быстрее. Наверное, то, с чем Торфинн пока не мог сравнивать, это глаза, поскольку у этого мальчика он не видел их вблизи. У Аскеладда, которого он знал, глаза были голубые, холодные, но всегда разные - после удачной облавы в них играли отблески пожарищ, делая холод обжигающим; когда он, посидев над картами, объявлял команде новый маршрут, искры лукаво блестели в его глазах, словно морская гладь на солнце; во время их последней дуэли зимняя стужа в его взгляде не уступала царившей вокруг непогоде; когда он умер, глаза напоминали льды Исландии - крепкие, толстые, неподвижные... Торфинн шумно выдохнул, прогнав картинку из головы. Вспоминать смерть плешивого было трудно, но он не понимал, почему. В конце концов, Торфинн ведь стремился к этому, так почему сразу после смерти убийцы своего отца он без раздумий последовал за ним? Десять лет было для этого более чем достаточно. И теперь из-за этого порыва, до сих пор кажущегося необъяснимо верным, он оказался непойми где, но рядом опять маячила тень Аскеладда, на сей раз непривычно маленькая и неядовитая.

***

Поохотившись, он занялся костром. Хворост в сухую погоду горел хорошо. Заранее подобраться к сарайке рядом с конюшней и взять оттуда топор не составило труда - как он заметил, большую часть дня Лидия, мать Аскеладда, в отсутствие сына либо спала, либо бездумно прогуливалась по лугу. Поскольку своего оружия он лишился, то нужно было найти что-то острое, чтобы можно было освежевать и разделать тушку. Топор недостаточно подходил, но был всяко лучше, чем камни, поэтому он позаимствовал его. Орудовать непривычным оружием, не предназначенным для разделывания, было неудобно. Лезвие было видавшим виды, затупленным и почему-то напоминало ему о Торкеле. Такому монстру, как он, были и вовсе не нужны клинки, чтобы убить кого-то. Найдя у воды плоский камень, он обточил им топор, и процесс пошёл немного быстрее. Взяв ветку попрочнее, он нанизал на неё кусочки зайчатины и обжарил. К тому времени, как он закончил, время клонилось к вечеру. Он завернул оставшееся мясо в кусок шкуры и вымыл топор в реке. Ему следовало поскорее найти что-то более подходящее в ближайшее время. Зайдя в сарай, он поставил топор на место. На самом деле, тот был в лучшем состоянии, чем все остальные орудия и предметы быта, находившиеся здесь, - рядом с кучей ржавых подков свежеобточенное лезвие смотрелось странно. Торфинн мог его понять. Он попал в прошлое. Необъяснимо, нереально, но по-другому Торфинн не мог это назвать как-то иначе. Здесь было всё, как в истории Аскеладда, но тот, видимо, ещё не убил своего отца, раз оставался рабом. От этой мысли Торфинна передёрнуло. Каким бы ужасным его отец не был, убийство родного человека всё ещё казалось ему страшным грехом. Вместе с этой мыслью вдруг пришло озарение - он ещё не убил и его собственного отца тоже. Если это было прошлое, где Аскеладд ещё ребёнок, Торс тоже должен был быть жив. Так может норны специально отправили его сюда? Чтобы он мог исправить все свои ошибки, чтобы раз и навсегда разобрался с тем, чем грезил десять лет. Смерть отца снилась ему бессчётное количество ночей, и он мог предотвратить всё это прямо сейчас, разобравшись с главной причиной. В глазах отразился холодный блеск металла. Ему доводилось убивать всяких людей - мужчин, женщин, стариков, детей. Обычно он старался резать беспомощных быстро и насмерть, ведь, когда их находили мужчины Аскеладда, они не всегда действовали с тем же милосердием. Не только руки, он весь был замаран в чужой крови с головы до ног, она пропитала его волосы, зубы, ногти и кости. Одно убийство во благо, то, о котором он грезил тысячи дней, с мыслями о котором протыкал чужую плоть тысячи раз, не станет слишком большой ценой. Ублюдочный Аскеладд, убийца и предатель, определённо не был человеком, о потере которого стоило жалеть. Торс - был. Холод сковал грудную клетку, когда он вновь вспомнил мёртвенно-бледные голубые глаза, и он разозлился на себя ещё больше. И только после он услышал тихое шуршание травы позади. Лёгкие, крадущиеся шаги. Маленькие. В последнее время он позволял себе слишком многое, уходя в свои мысли. Он обернулся, понимая, что уйти просто не успеет, когда в нескольких шагах от него замер ребёнок. Его глаза и правда были голубыми. Что-то внутри дрогнуло - взгляд знакомых небес был настороженным, серьёзным, такой у Аскеладда появлялся в редкие моменты переговоров, или когда он пытался кого-то обмануть таким образом, заставив притупить бдительность. А ещё там виднелись незаметные, мелкие искорки страха - отголосок того, какой он видел, когда Аскеладд рявкнул на него в зале в Йорке. Тогда он боялся за своё очередное дело или за то, что Торфинн мог попасть под удар? Он этого уже никогда не узнает. Но хотя бы страхи Аскеладда из прошлого были прозаичнее. - Вы от Грегера? - голос тоже выдавал его напряжение, но слова были чёткими и ровными. Торфинн опешил, не зная, что ответить, поэтому просто продолжил стоять на месте. Молчание затянулось, и мальчик, также не сходя с места, предпринял ещё одну попытку: - Если вы за сбруей, то она на гвозде в конюшне. Торфинн нахмурился. Видимо, пацан принял его за одного из местных деревенских? Хотя, его одежда и правда не выделялась на общем фоне. Торфинн не был уверен, стоило ли разубеждать его в этом пока. - Ты - Аскеладд? - голос вышел с хрипом - следствие его долгого молчания - но, после того, что он с собой сделал, стоило возблагодарить Богов, что он у него был. - Да, - мальчик медленно кивнул, чуть расслабляя плечи, но не отрывая от него взгляда. Боится, но не хочет показывать. Аскеладд, которого он мог вот так понимать - это было нечто новое. Обычно старик владел собой идеально, а распознать фальшь в его языке тела было практически невозможно, как бы Торфинн не старался все эти годы. Но, тем не менее, это уже точно был Аскеладд, не должно было быть так много совпадений. И теперь, раз он знал это, то мог... всё. История плешивого могла закончиться здесь, так и не начавшись. Ни один человек, ни одна деревня не падёт от его рук и рук его банды головорезов, если Торфинн сейчас возьмёт топор и... Перед глазами встали мёртвые льды, теперь запечатанные не в лице старика, а в чертах Аскеладда-ребёнка. Торфинна крупно передёрнуло, что не укрылось от взгляда мальчика, и ребёнок невольно отступил на полшага. Чёрт, с этим Аскеладдом было сложнее. Торфинн по прежнему не знал, как ответить на его вопросы, поэтому предпочёл сделать то, что делал всегда, когда Аскеладд вгонял в ступор и бесил его чересчур сильно - просто сбежать. - Мне ничего не нужно, - раздражённо обронил Торфинн, уже не смотря на мальчика. Аскеладд, пятясь, отошёл на несколько шагов, когда Торфинн вышел из сарайки и пошёл по направлению к лесу. Да что с ним такое!? Он же собирался убить его, дак почему не сделал этого? Аскеладд будто бы водил его за нос даже здесь, заставляя не доверять самому себе. Он не успел пройти и десяти шагов, как услышал позади характерное бурчание пустого желудка, и его ноги сами собой встали на месте. Зачем только? Он ведь не станет... - На, - развернувшись, он снял с пояса самодельный мешочек из шкуры, в котором до сих пор лежали остатки ещё тёплого мяса, и протянул замершему ребёнку. От того, как удивлённо-растерянно Аскеладд посмотрел сначала на него, а потом на шкуру, стало смешно. Интересно, как бы это выглядело на лице старика? Поняв, что приближаться ребёнок не собирается, Торфинн сам подошёл к нему на расстояние вытянутой руки и, развязав, чтобы продемонстрировать содержимое, протянул мешочек ещё раз: - Бери. Это еда. - Я... - не голоден потонуло в очередном вое желудка. Аскеладд глянул на мясо с явным желанием, но быстро отвёл глаза. - Спасибо, мне ничего не нужно. Каким же упрямым ослом ты был в детстве, старик. - Просто возьми, - рыкнул Торфинн и, схватив его за руку, вложил в неё мешочек, заставив сжать. Сразу после он отпустил руку мальчика, позволив ему отшатнуться, развернулся и ушёл, больше не оглядываясь.

***

Вновь устроившись на ночь на ветке дуба, с которого отлично просматривалась конюшня, поле и тропинка к основной части деревни, Торфинн смотрел на возникающие на небе звёзды, не в силах провалиться в сон. Он пробыл в этом месте или, вернее будет сказать, в этом времени почти сутки, за которые узнал слишком много. Он до сих пор не понимал, как и почему это случилось, но в конце концов, эти вопросы были не столь важны, как тот, что вертелся у него в голове - что ему теперь делать? Он в прошлом, и здесь ещё должен был быть жив отец. И Аскеладд, конечно же, тоже жив. А если он убьёт Аскеладда, то, скорее всего, и Торс останется жив. Это даже не месть, это... защита. Вынужденная мера. Но защищаться пока было и не от кого. Растрёпыш в изношенной одежде, прячущий опасливый взгляд за лохмотьями волос. Торфинн видел его руки и с трудом верил, что он правда был способен удержать ими топор. Маленькие, грязные, покрытые мозолями ладони со сломанными ногтями почти не походили на испещрённые шрамами руки с чёткой вязью сосудов, какие были у старика-Аскеладда. Даже руки самого Торфинна походили больше. Он фыркнул, прекращая перебирать пальцами. Ну и что, что это маленький ребёнок сейчас, если Торфинн знал, в какое чудовище тот должен будет вырасти. Он станет убийцей, и не только отца, но и многих невинных людей. Нельзя было допускать подобного. Раз он знал об этом, это был долг Торфинна - предотвратить все эти смерти. Но как только он думал над тем, чтобы, неслышно спустившись с дерева и зайдя в конюшню, подойти и свернуть ребёнку шею, он останавливался. Отчего-то от мысли о подобном внутри всё дрожало, а руки норовили вцепиться в собственную плоть, будто у него под кожей ползали змеи, вызывая тремор. Думать об этом долге и об убийстве Аскеладда никогда не было так тяжело, как сейчас. В Вальхаллу, или куда он отправился, старик будто забрал с собой кусок и его души. Только этим можно было объяснить, почему он ощущал эту ноющую пустую дыру внутри. Всё из-за слов старика, наверняка он готовил их заранее, чтобы напоследок ужалить посильнее. Аскеладд ведь ненавидел Торфинна, зачем бы ещё ему говорить... Прости, что отдаю тебе свою жизнь лишь сейчас, когда она итак заканчивается. С этого дня... после моей смерти... как ты теперь будешь жить? Стань истинным воином... сын Торса... Торфинн сжался и заскрипел зубами. Он не знал, что делать с тем, что он никак не хотел жить после смерти человека, которого преследовал всю жизнь.