бутафориям не место у морских камней

– я иду к набережной. – наполовину вязаный, наполовину заштопанный чехол для фотоаппарата подвешен нитками карминовой пряжи. жмется к ребрам, к груди и ранам. тяжесть в шее, хочется сломаться. сломаться без шанса на починку. – фотографировать прохожих? – небрежный кивок в центр объектива замышляет что-то неладное. ложка о кружку. ложка о кружку. – да. – благое ничегонеделание. молодец, хо! минхо застывает в пороге на долю мгновения, позвякивает браслетом и хлопает дверь. волны-приведения зубоскалят пеной по песку. ещё чуть-чуть, и проглотят берег с косточками и камушками. проткнутые отверткой в небе лазейки по-прежнему отблескивают. однообразные, надоедливые; мешают кадру. а с виду – дырки в крыше чердака, на которую свалили тысячу включенных ламп и ночников. минхо разодет по-мартовски: это время, когда можно вылезти из гусеничных куколок под прикрытием пуховиков, обратиться бабочкой в свитере и лететь навстречу милостивому апрелю. но лишь день. спустя сутки бабочка умирает. а завтра, судя по прогнозу, минус. стащив нитки с объектива и привычно сложив их в ладошке, фотограф целится в жертв. ракурс, кнопка, щелчок. не вышло. изображение правильное. нигде не смазанное, поддельное. неживое. вторая попытка, ракурс, кнопка, щелчок. свет от вывески вдруг потушился, потухла и фотография. безуспешно. протоптав асфальтированные улицы, прогуляв до ночи и мозолей от кроссовок не под размер, минхо устало бредёт – или бредит – до пляжа, стрелочкой вправо перелистывая результаты фотографической прогулки. он усердно стирает их из подсознательной и оперативной памяти. если бы где-то по пути он наступил в мукý, то жители города долго ломали бы голову над тем, откуда взялся снежный человек. проткнутые отверткой в небе лазейки раздражают все настойчивее, натертости в ногах нагло вымогают возможность передвигаться быстро, боль в шее под ремнем принуждает сходить с ума от знакомо-нескончаемой дороги: не вечер, а убожество. небрежный кивок в центр объектива замышлял что-то неладное. волны шуршат. оскаливают пасти, пакостят по скалам. этот звук усыпляет веки и намеревается прожить вечность. о нем мечтают, стремятся пребывать где-то около, жить поблизости с ним. а он просто существует. минхо уселся к морю. совсем скоро расцветутся небеса и возрастут солнечные лучи, выключат звезды, осмелятся на покушение лунного мерцания. но не запрещается последить. иронично: в несколько секунд дышат три луны. настоящая, неподдельная и ее отражения в глазных яблоках. – минхо? минхо? чей это голос? здесь есть некто, кто мог бы отличить его по самодельному чехлу, живучему свитшоту в кошачьей шерсти и косматым, встрепанным волосам. мгновенная неразбериха, безбашенность и мимолетный испуг. – …мы нашлись. он прокрутил шею в сторону, протаранив взглядом рубашку, пролетавшую вниз, под бок. за ней появился парень, примерно ровесник, похож на маффин. он медленно моргнул: рассмотреть цвет глаз не удалось также, как нащелкать снимки. он ни разу за всю жизнь не встречал этого человека. человека? – ты кто? – кто я? – он рухнул на рубашку, махнул прядью в волны. зачем ему две штуки, если сам в точно такой же? – у тебя много времени? – ты не ответил на мой вопрос. минхо неосознанно отодвинулся. – чтобы ответить на твой вопрос, мне нужно узнать, сколько времени у меня есть. ответ длинный. – ночь. ночи тебе хватит? – не пойми меня неправильно. и пожалуйста, пообещай: ты как минимум сделаешь вид, как веришь моим словам. мне станет легко. – пока верю. – наврал. – я не совсем человек. вернее, я умервший человек. меня звали, да и зовут хан джисон. мне нельзя рассказывать тебе ничего из этого, но пока есть возможность, я не могу не воспользоваться. после смерти люди попадают в иную вселенную. они могут перевоплотиться в другое тело и остаться, а могут появляться на земле в другом облике и в качестве «гостя». сейчас я без облика. но и без крыльев. элексир, который помог мне избавиться от этих правил, подействовал именно так, как было задумано, но на время. мне нужно убраться как можно скорее, как только воздействие спадет. я могу не отследить этого, и надеюсь, ты мне поможешь. он серьезен. несерьезно достал пачку клубничного молока, отпил глоток и предложил присоединиться. получив отнекивающийся кивок, не стал даже задумываться не выпивать до донышка. – допустим… кхм. я должен буду увидеть крылья? – ты не веришь. – никаких доказательств нет. и чего ты только именно ко мне пристал? – дай руку. интуитивно минхо сложил скептическую кисть с колдующими пальцами. невероятно: незнакомец распахнул ресницы, будто ото сна, и принудил смотреть на них. солнце прокатилось над головами, укладывая пледы на макушках. тепло. спустя момент оно свалилось вновь, за морской горизонт. он поигрался звездой, как ребенок качелью; одно неловкое движение, и она залетит в нос, пока солнце разбивает целую планету. – таких доказательств хватит? – сполна, – минхо подумал над тем, что его погрузили в несмешую иллюзорность, галлюцинацию, мираж или самый вещий сон. дорожкой из булавочек на ниточке привели к высшим. но сердце учуяло. больно правдоподобным оказался холод из-под колдующих пальцев. – я совсем не кажусь тебе знакомым. тебя выперли с «небес», как дворовую собаку, пока я успел сбежать. думал, ты тоже сбежал. мог и отпустить, мог и забыть. мог перевоплотиться. но шанса встретить тебя снова бы не случилось – забыл бы все, как ты сейчас. и я обманул небеса. ты очень хорошо знаешь меня в другой вселенной. – кем мы были друг другу? – м-м-м… вкратце, мы связаны большим, чем единство, дружба или любовь. – отличный подкат. заслуживает аплодисментов. – скептик херов. ты вечно мне не верил. даже тогда, когда я пообещал, что сбегу. бесишь. – еще одно доказательство, и я сделаю вид, что верю, – похихикал минхо, протянув руку к полупустой баночке молока. – солнце тебя не уверило? – это может быть сон. ударь меня, чтобы я проснулся. – не могу. я не умею контролировать мощность силы в мире людей. в лучшем случае переломлю тебе челюсть. давай по-другому. – сделай так, чтобы я все вспомнил. – это больно. – стерплю. – ты можешь не проснуться до завтра. – придержишь мне солнце. джисон загадал желание из-за выпавшей ресницы на щеке. пересел, поджал пальцы, слонил ладонь со лбом минхо. он увидел невыносимо расширенные зрачки, стало жаль, что все так. попадали слезы, о которых минхо не соображал. его зрение и разум бессильны напротив божеств. стекляшки заместо глаз, глубокодышащие легкие и речки, капающие по скулам. хан не ликвидировал руку – страсть доказать каждую сказанную буковку превзошло даже жалость. он исполняет просьбу смертного. минхо тихонько ахнул и прищурился после очередной картинки-видения. скорее всего, своей смерти. или истошно бьющегося по прутьям клетки хан джисона, узнавшему от стражника, как именно его ценный вернулся на землю. та же кара постигла бы и его самого, если бы не маг, вызволивший бедного из темницы, помогавший изобразить план по знакомству и осуществить его. иссушило любовью, поглотило памятью. хан джисон мог вызвать любое чувство. он вызвал то, на что решился. – обрыв, где похоронен бессмертный. «dall ' esilio di terra di morte», вспомнил? – так же нельзя, – утверждение, щелкнувшее, как вопрос. джисон допил ягодное молоко, подумал и произнес: – что именно? – то, что ты сейчас делаешь. то, что мы делали там. мне нельзя ничего знать. я человек. нам нельзя видеться. ни там, ни здесь. ножик о глотку, ложка о кружку, ложка о кружку. беспросветность, рассвет. – уже поздно, – посмеялся хан. обезнадежно, неловко и очень искренне. – если опоздаю, меня убьют - отрубят голову. маг сделает это лично. я перевоплощусь, но ничего не узнаю. ты не найдешь меня. или я не поверю. – прощай, или ты сможешь прийти еще? – от нервов сложились губы и иголки в носу. нет. нет? – загадай желание, чтобы я стал человеком и помнил тебя. эта рубашка, кстати, твоя. – я могу сфотографировать тебя? – можешь. но быстрее. сейчас мне тяжело удерживать рассвет. – он мимолетно извинился, чтоб никто не понял. бессмертным нельзя извиняться перед людьми. ракурс, кнопка, щелчок. свистят каштановые утесы, припевая горам, поляны расстелились толстым полотенцем, часть мокнет — часть освещена. здесь нет души. – прости, ли минхо, – вникуда поговорил он, устремленный в обрыв. урониться не страшно. крылья настолько велики, что в них хотелось задремать, как в колыбельке. не опоздал. глумится лес, он прячет виновного. светящаяся лазурью трава, причудливые, лиловые ивы, саженцы и разбросанные булыжники в роли тропинок. обрыв, за ним — свет. с краешка торчит крепкий древесный ствол, из него рождены угрюмые ветки. это единственное в лесу нецветущее дерево, забытое, наделённое прозвищем «dall ' esilio di terra di morte». на фотографии джисон замер веселым. улыбающимся в зубы, бесстрашным, бессмертным. минхо побрел – или побредил – к дому. слезы вдруг выгорели, на подушечку пальца попала ресница. он загадал желание: самое секретное, тайное, пустынное или пустое. верит же. через два дня он проверил пленку: наместо (само)влюбленного лица видно мартовское, лиловатое небо, пляж и холодное море. когда пройдет пятый день, в квартиру настырно постучат. дверь откроет старшая сестра, каждый день бурчавшая о бесполезности хобби минхо. тряся пустой чашкой она сообщит, что младшего брата нет дома, он ушел заниматься благим божьим ничегонеделанием. она расслаблена, предложит подождать его дома. когда дверь клацнула замком, забежал истеричный минхо. он быстро нашел сестру, пихая экранчик фотоаппарата со словами «смотри! у меня получилось красиво фото, наконец!». такое происходит редко. после прогулок он возвращается либо подавленным неудачей, либо сытым успехом. сестра игнорирует так или иначе. в этот раз удосужилась передать скучное «к тебе пришел кто-то». хан джисон. хан джисон? – ты? – ты вернулся, – гость подскочил и установился перед хозяином минижилья. – пойдем на свидание? сфотографируем прохожих и нас. – он позитивен, разговорчив и любим. – мы с тобой, кажется, загадали одинаковое желание.