Осколки зелёной луны

…На полянке вновь запели — что-то протяжное, почти будто усталое. Когда затих посреди песни рокот отъезжающего автобуса, Астафьева открыла окно. Оттуда пахнуло густой и сладкой свежестью вечера. В горнице повеяло ещё не скошенными полями, тяжёлыми от дождя цветами, и в прикосновении этой прохлады Третьяков почувствовал, как у него горят щёки. - Не пожалеете, что не уехали? Только на следующей неделе ведь рейс. Она смотрела в окно, но казалось, что и сквозь голос блестят её насмешливые зелёные глаза. - Нет, Лидия Васильевна, не пожалею. Они помолчали. Астафьева оперлась на подоконник, слушая полянку. - А славно поют всё-таки. - Да, вы уже говорили. - Так подошли бы поближе, послушали. У двери ведь небось и не слышно ничего. - Да нет, вполне доносится… - Третьяков осёкся, будто бы вспомнил что-то важное, - а впрочем, у окна ведь действительно лучше слушается. - А портфель-то можете поставить, наконец, - сказала Астафьева, всё так же глядя не на собеседника, а на улицу, - некому тут его красть. Учитель действительно прижимал к себе портфель с некоторой робостью, но после её слов спешно поставил его на пол, прислонив к ножке стола. - Вы не простынете на сквозняке, Лидия Васильевна? Прохладный вечер, однако. - Я-то к нашим деревенским вечерам привычная. Да никак вы сами боитесь простыть, Владимир Саныч? - она повернула голову, посмотрела на него мягко, озорливо. - Совсем не боюсь! - возразил он взволнованно, - у меня пиджак…тёплый. - Вот и хорошо. Выключатель по пути щёлкните, а то небо плохо видно. Он выполнил просьбу, и скрежещущий свет люстры погас, уступив место сине-серебристому, дрожащему свету луны. Затем он шагнул к окну и стал рядом. - Какая удивительная луна, - сказал он тихо. - Она тут часто такая. Неужто за три года не видели? - Видел, я часто выходил поздно вечером во двор…Но такой раньше не было. Астафьева задумчиво покрутила головой, делая вид, что разглядывает луну. - Да, такая только сегодня. - Неужели завтра такой больше не будет? - Завтрашняя, может, и лучше будет. - А как же знать? - Это вы мне скажите, Владимир Саныч, вы же у нас лунатик, - она улыбнулась, коснулась рукой его плеча. - Да разве лунатики…разбираются в луне… - пробормотал он, - они только под её…влиянием. Самообладание неумолимо ускользало. В темных озёрах, которыми стали в полумраке глаза Астафьевой, блестели зеленовато-голубые осколки луны. Третьяков знал, что уже слишком глубоко о них порезался. *** …Он не помнил, кто из них потянулся первым. Только знал, что их губы были далеко друг от друга, а потом вдруг оказались вместе, и было неясно, прошла ли между этими вспышками памяти вечность или доля мгновения. Знал, что хотел целовать её страстно и горячо, как подобает влюблённому, но не мог, и был беспомощно робок. Она ласково смеялась и целовала его в ответ, прежде чем он успевал возмутиться этой издёвкой — и на вкус была как топлёное молоко, как лепесток ромашки, как то близкое и простое, недостижимое и непостижимое, что терзает и искушает, что исполняет и успокаивает. - Прошу вас, - хрипло застонал он, когда поцелуй прервался, - скажите, что я должен делать. - Вы же знаете. Даже сейчас она могла быть насмешливой! - Ах да, - он страдальчески зажмурился, - быть чутким, инициативным… Но я не… Умоляю вас, Лидия Васильевна! Она вздохнула. - Когда-то же придётся вам этому научиться. Но так уж и быть, - она улыбнулась и взяла его за руку, - в этот раз помогу вам, Владимир Саныч. *** …Они не заметили, как полянка разошлась насовсем. - Облака налетели, - наконец сказала Астафьева. Голос её был медовым, истомным, - не видно больше луны. Зашуршала ткань юбок. - Действительно, совсем затянуло, - отметил, выбравшись, Третьяков, старательно глядя в сторону окна, даже в темноте боясь встретиться с взглядом Астафьевой, не понимая, отчего ему более стыдно — от собственных действий или того удовольствия, которое они ему доставили. Он так и не снял с себя ничего, кроме пиджака. Она мягко засмеялась, потянулась пальцами к его растрепавшимся волосам, погладила. - Что ж вы в окно смотрите, теперь-то там высматривать нечего. Лучше-ка поцелуйте, - она осторожно потянула его к себе. - Что… так после… простите… - заметался Третьяков, смущённо прикрывая рукой свои влажные губы. Астафьева пожала плечами. - Ну если вам так неприятно, то пожалуйста. Где умывальник, вы знаете… - Нет, я...я ведь совсем не то имел в виду, Лидия Васильевна! Я о вас… беспокоился… - А вот как раз беспокоиться вам надо как можно меньше. Это, знаете ли, для сердца нехорошо. - Заботитесь о моём сердце... это честь, однако. Она не ответила, но наклонилась вперёд, к тонкому и сконфуженному лицу учителя, и поцеловала его в губы — неспешно, мягко и повелительно. И действительно, беспокойство отступило — настолько неизбежно правильным был этот поцелуй на краю ночи и утра, на краю поля и леса, на краю мгновения и вечности. fin