—
1 июня 2024 г., 05:37
Сакура цвела в этом году рано и так пышно, что её запах разносился на многие метры вокруг, и казалось, что в воздухе уже парит сладкое марево приближающегося лета.
Кадзуха вдыхал этот приторный запах, совершенно забыв о том, что по природе своей абсолютно равнодушен к романтике. Но воздух напоминал аромат чьих-то волос, он воскрешал в душе воспоминания, которые щемили сердце уже на протяжении безумно длинного года. И разом отпустить это всё Кадзуха не нашёл бы в себе сил даже при всём желании.
Каждый раз, оказываясь рядом с его домом, сердце слегка ускоряло свой ритм. Каждый раз, когда он шёл рядом, Кадзуха думал, что такое сильное сердцебиение как минимум должно как-то настораживать. И всегда, вне зависимости от того, сколько раз он видел его в школе, волнение было неизменным.
Но ему ни капли не было больно от слова «друг», которым Скара всё чаще стал злоупотреблять. Он просто наслаждался временем, которого было вполне достаточно, чтобы до мельчайших деталей запомнить чужое лицо, голос и привычки. И это тоже не казалось Кадзухе чем-то неправильным.
Сквозь приоткрытое окно проникал ласковый прохладный ветер, слегка приподнимая листы тетрадей, лежащих на столе. Обняв руками спинку стула, Кадзуха рассеянно слушал тихое бормотание радио и наблюдал за птицами сквозь окно. Их порой скрывала штора, которой лениво играл ветер, но мысли были заняты совершенно другим.
Скарамучча уезжает в другую страну. И от этого осознания Кадзуха чувствует, что душу наполняет какая-то тягостная тоска. Каникулы, уже начавшиеся, почему-то его совершенно не радуют, хотя каждый из его одноклассников ждал их с нетерпением. Но сейчас возникает лишь чувство, что с их приходом он теряет что-то важное.
Кадзуха закрывает окно, когда в комнате становится холоднее. Начало лета пусть и жаркое, но ветер дул весенний, пронизывающий и освежающий. Его было вполне достаточно, чтобы очень быстро прогнать духоту, накопившуюся за день.
Взгляд вдруг цепляется за блокнот, небрежно придавленный стопкой уже не нужных тетрадей. И голову вновь заполняет знакомый образ, который будто поселился там навсегда. Приятное тепло воспоминаний, кажется, достигает сердца, и рука сама тянется к карандашу.
Скара… Он весь такой нескладный и какой-то резкий. Недоверчивый. И Кадзуха уже бесчисленное количество раз думал, что стоит прекратить мучить самого себя несбыточными надеждами. О том, что даже дружбу начать с ним было крайне тяжело, забывается почему-то в один момент. Свежий воздух, оседающий на коже вместе с солнечным светом, будит в душе какой-то неясный порыв хоть как-то удержаться за столь любимые воспоминания.
Не наточенный грифель скрипит, пока Кадзуха, перевернув исписанные листы, водит карандашом по чистому. И привычные линии получаются по-особенному важными, под лёгкими взмахами обретая лицо, взгляд, настроение. И эта угрюмость, которая не исчезает даже в самый солнечный день, и складка между бровей, будто Скаре лет вдвое больше, чем есть, получаются слишком правдоподобными.
И как бы ни хотелось сказать о своих чувствах, Кадзуха твёрдо уверен, что будет молчать, боясь разрушить то, что уже обрёл.
***
Это уже не первая встреча за стенами школы, но грудь неожиданно сдавливает таким волнением, что Кадзуха в первую секунду банально забывает даже слово «привет». Скарамучча другой. Какой-то до странного открытый, подозрительно радостный. И невозможно не признать, — поразительно красивый в этой своей непринуждённой искренности. Но Кадзуха от удивления даже не знает, что сказать, хотя многое планировал. Репетировал даже. Скара говорит о том, что будет иногда возвращаться сюда. И вдруг осекается, когда несдержанные слова о том, что он будет скучать, вылетают сами собой. Кадзуха не склонен надеяться на чудо, поэтому даже не вникает, что именно подразумевалось под этим словом. — А хочешь сфотаться? Перед глазами внезапно оказывается фотоаппарат, слегка потёртый и староватый, но всё его несовершенство меркнет на фоне нелепого смущения, которое теперь даже не пытаются скрыть. Скара неловко отводит взгляд, но уверенности в его жесте столько, что это сбивает с толку. — Ты же не любишь. — Да ладно, один раз можно. Тем более, мы ведь не скоро увидимся. Чужая рука падает на плечо так приятно и до странного правильно, что Кадзуха не в силах бороться с порывом прижаться к Скаре ближе. Щёлкает кнопка, мгновение близости кончается. — Вот и всё. Жаль, конечно, что сразу проявить не получится. Кадзухе почему-то не жаль. Он чувствует тепло чужого тела слишком отчётливо, когда Скара отстраняется. И слишком явно он чувствует глухие удары своего сердца, когда тот случайно задевает его ладонь. И в этой секунде, когда пальцы касаются пальцев, Кадзухе мерещится нечто большее, чем просто дружба, спаянная школьной скамьей. Но пропадает это ощущение так же быстро, как и появляется. Ведь это глупо — приписывать простой случайности какой-то смысл. Проходит какое-то время, когда вечер уже начинает окрашивать небо в более тёмные оттенки. И Кадзуха сам не понимает, отчего именно смелеет. То ли от фантомного ощущения чужой руки на плечах, как доказательство того, что всё это ему не приснилось, то ли оттенок отчаяния от скорой разлуки делает его решительнее. Но он впервые за этот день зовёт его по имени, чувствуя, как оно отдаётся внутри приторной нежностью. — Скара… У тебя уже были с кем-то отношения? Скара почему-то молчит дольше положенного, когда «просто друзья» задают такие вопросы. Кадзуха смотрит на него своим обычным спокойно-отрешённым взглядом, улыбаясь одними уголками рта, и Скара едва не поджимает губы. — Нет. Вроде… — Вроде? Как ты можешь быть в этом не уверен? — Тебе это правда интересно? Кадзуха умолкает, когда видит в глазах напротив какую-то глубоко спрятанную тоску, и понимает, что продолжать не стоит. Вскоре они оба забывают об этом коротком и нелепом диалоге, затерявшись каждый в своих раздумьях. Мягкий ковёр травы усыпают белые и синие цветы, пока что маленькие и не очень заметные, но Кадзуха срывает синий цветок и переводит взгляд с него на Скару. Он чувствует еле ощутимый шлейф цветочного запаха чужих волос и дышит полной грудью, словно до расставания остаются считанные секунды. Под тенью сакуры прохладно, дует лёгкий ветер. Пятнистая тень падает на лицо Скарамуччи, который задумчиво жуёт травинку, закрыв глаза. Вместо привычной водолазки на нём широкая футболка, и Кадзухе кажется, что она ему идёт гораздо больше. От этого хочется любоваться дольше, и он даже не замечает, что Скара уже с минуту смотрит на него в ответ. В тёмных глазах появляется усмешка, и он закидывает руки за голову. — Ты один из самых любопытных людей, которых я встречал. — Я тебя смутил? — Нет, — отвечает Скара и испытывает облегчение от того, что Кадзуха не замечает его смущения, отвернувшись. — Тогда почему ты решил, что я любопытный? — Ну… ладно, я отвечу тебе. Ты, наверное, уже догадался, что настоящих отношений у меня не было. Я так сказал, потому что не уверен… может ли у нас что-то получиться с этим человеком. Знаешь, как трудно, когда ты любишь, а тебя, скорее всего, нет? — Не знаю, — лжёт Кадзуха, всё так же улыбаясь. То, в чём он сам себя убеждает, грозит рассыпаться, как карточный домик, поэтому он прилагает все усилия, чтобы выглядеть беззаботно. — Завидую. А мне не хотелось бы знать… Надежда, что ты тоже ему нравишься, конечно, есть… но страх, что это не так, всё-таки сильнее. — Может, как-то намекнуть? — Как намекнуть? — тот садится, оказываясь почти вплотную с Кадзухой, и с непониманием на него смотрит. — Очень просто. Какой-нибудь жест или поступок может сказать о твоей симпатии лучше слов. Лицо Скары погружается в задумчивость. Кадзуха же ни единой эмоцией на лице не выдаёт всю палитру внутренних переживаний. Разве правильно он делает, что помогает ему кому-то признаться? Кому-то третьему, неизвестному и явно лишнему. Он с усилием утихомиривает в себе нетипичную и внезапную ревность, и продолжает, внезапно поняв, что чужое молчание начало напрягать. — Ещё как вариант, написать письмо. — Какое? — Скара настолько уходит в раздумия, что чуть не роняет соломинку, в последний момент подхватывая её пальцами. — Какое-нибудь ненавязчивое. Например, о чём-то нейтральном. Но чтобы человек сразу понял, насколько важен для тебя. — Тебе легко говорить, не влюблён же ни в кого, — Скарамучча вдруг резко отворачивается. — Не нужны мне твои советы. Обойдусь как-нибудь. — Зачем тогда ответил? — Чтобы удовлетворить твой интерес. Кадзуха смотрит, как Скара медленно поднимается на ноги, как его тонкая и хрупкая фигура удаляется всё дальше в сторону переправы. Когда он уходит, не прощаясь, значит его чем-то серьёзно задели. Но Кадзуха не догоняет, не бросается вслед, позволяя пережить неведомую тоску одному. Он смотрит до тех пор, пока тёмная макушка не скрывается из виду окончательно.***
Как бы ни хотелось оттягивать момент разлуки, он всё равно неминуемо наступает. И наступает тот день, когда Кадзуха идёт провожать его на автобус, плетясь по дороге медленно, словно на последний экзамен. Кажется, это был первый раз, когда ему не хотелось идти на встречу со Скарой. И вполне оправданно: ведь она последняя. То, что они ещё когда-нибудь встретятся, верилось, но очень смутно. Оставалось лишь надеяться. Раннее утро зябкое, но светлое. Рассвет показывается из-за деревьев и домов словно нехотя, но всё равно заливает всё вокруг мягким свечением. Даже в такое время люди куда-то торопятся, потому что первое, что видит Кадзуха, это суету возле автобуса. Но он, не обратив на это никакого внимания, ищет взглядом знакомый силуэт, — сначала среди толпящихся людей, потом в мутных, серых окнах. И находит безошибочно, когда Скара поднимается со своего места и пробивается к выходу. — Привет, — роняет Кадзуха, и не успевает больше ничего добавить, как его вдруг крепко обнимают. — Спасибо, что пришёл, — шёпот рядом с ухом звучит резко и как-то отрезвляюще. Он снимает тягостное оцепенение после тревожного сна, и Кадзуха только сейчас ясно осознаёт: Скара же уезжает, черт возьми! Однако он давным-давно выстроил внутри своей души стену, отделяющую разум от чувств, потому что не всегда стоит давать им волю. Поэтому обнимает в ответ он сдержанно, по-дружески, мягко смыкая руки на чужой спине. Автобус сигналит, и Скара отстраняется. Но сейчас он так до невозможности близко, что у Кадзухи перехватывает дыхание. И возникает ощущение, что вот прямо сейчас случится чудо… Но его не случается. Скара в своей привычной манере поджимает губы, в его глазах снова мелькает тень сомнения, и он первым разрывает объятия. Говорит ещё что-то на прощание, но Кадзуха не слышит, что именно. Всё, что ему сейчас остаётся, это лишь смотреть на то, как Скара идёт обратно и запрыгивает в салон. Потом смотрит сквозь окно долго и пронзительно до тех пор, пока автобус не исчезает в облаке дорожной пыли. Солнце всходит выше, и день уже вступает в свои права, когда одинокая фигура наконец-то покидает остановку. Кадзуха прекрасно понимал, что надеяться на что-то очень глупо, поэтому всё это время прощался со Скарой. Мысленно, но намного искреннее, чем получилось ранее. Пора отпустить школьную влюблённость. У всех так бывает.***
У него почти получается. Дома больше нет ничего, что могло бы напоминать о Скаре, кроме того блокнота с набросками. Но как бы ни старался, Кадзухе не удалось заставить себя попрощаться с этим воспоминанием. Оно иногда причиняло боль, зудело в сердце чем-то тоскливым и неприятным, но он умудрялся даже в этом находить отголосок светлых надежд. Август стоял сухой и жаркий. Кадзуха до сих пор не до конца мог понять, каким образом два месяца пролетели так быстро и незаметно. Пытаясь и дальше жить, как обычно, он порой совершенно забывал о том, что ни одна из его мечт так и не сбылась. Но со временем этот груз постепенно переставал невыносимо давить на плечи. Дни шли за днями, и каждый был чем-то до странного похож на все остальные, но Кадзухе даже так казалось, что всё не так уж и плохо. Но отказать себе в том, чтобы иногда не приходить к той самой переправе, которую Скарамучча так любил выбирать местом встреч, он не мог. Сегодня был самый обычный день. И возвращаясь домой, Кадзуха замечает вдруг в почтовом ящике письмо. Он оглядывается по сторонам, провожает взглядом скрывшуюся за поворотом спину почтальона, и нарочито неспешно берёт в руки плотный лист. Будто самого себя убеждая в том, что он снова обманется, поверив, будто это от него. Но бумага не лжёт. В сухих, корявых строчках на конверте Кадзуха читает знакомое имя и фамилию. И своё он тоже перечитывает дважды, понимая, что глаза всё-таки его не обманывают. Дорогу от сада до дома он преодолевает почти бегом. Закрывает дверь, чувствуя, как сердце снова колотится, будто вслед за письмом он вскоре увидит и самого Скару. Но радость захлёстывает сердце, ещё даже не знающее, о чём именно тот хотел сообщить. Наверное, ещё ни разу в жизни Кадзуха не разворачивал что-то настолько аккуратно, чтобы случайно не порвать. И это желание оставить конверт как можно более целым, было оправдано, потому что он точно будет хранить этот кусочек плотной бумаги в отдельном ящике. Что-то ему подсказывает, что все марки на него Скарамучча клеил старательно, по своей ещё школьной привычке слегка высунув кончик языка и сутулясь. Письмо внутри сложено вчетверо. Кадзуха тянет листок на себя, как за него вдруг цепляется другой. На стол падает маленький снимок, шесть на четыре, и у Кадзухи сбивается дыхание. Он помнит, это та самая фотография у переправы, где они оба ещё были достаточно беззаботны, чтобы выглядеть на снимке счастливо. Кадзуха долго вглядывается в лицо Скары, осознав, что всё это время помнил его до мельчайших деталей. И на фото он видит в чужих глазах отражение солнца, которое бликами сделало их ярче. В этот момент щемящая нежность наводняет душу почти приятной болью, и читая письмо, Кадзуха не выпускает из руки фотографии. В сложенный листок вложена сумерская роза, уже изрядно повядшая и оставившая следы пыльцы на строчках, но Кадзуха впервые чувствует в груди что-то тёплое настолько отчётливо. Запах розы и бумаги будто переносит его туда, где всё это время жила его любовь. И он понимает — счастье в мелочах. «Здравствуй, Кадзу. Наверное, с моей стороны было не очень-то вежливо столько времени молчать, но ты должен понять меня. Если это письмо всё-таки дойдёт до тебя, напиши, как у тебя сложилась жизнь. Однажды ты спрашивал меня, влюблён ли я. Так вот, прости за эту невероятно долгую задержку с ответом, но оказалось, что я трус, потому что словами написать этого даже на бумаге у меня не получается. Поэтому я всё-таки сходил в ателье за карточками. Думаю, что тебя это обрадует. Присылаю фото на память, чтобы ты меня не забывал. И… я всё-таки не смог тебя забыть, уж извини. Надеюсь, что не потревожил твою спокойную жизнь этим внезапным письмом. И если получится, то буду ждать тебя в гости. С любовью, Скара».
