Собор Парижской Богоматери

"Был Наполеон Фролло для борьбы с грехом рождён. Лишь в себе одном не замечал порока он."

Сколько лет прошло с тех невинных деньков, когда Наполеон был в своем детстве? С младенческих лет был он предназначен его близкими для духовного звания. Научили его читать по латыни и воспитывали его, вырабатывая привычку опускать голоса и говорить тихим голоском. Даже когда он был ребенком его сослали в коллеж Торши, в квартале Университета, где он и рос, склонившись над учебником и жаргоном своим. Хотя, он с рождения был грустным, тоскливым и до жути серьезным ребенком, который прилежно учился и быстро усваивал знания. Он не шумел во время рекреаций, мало интересовался гамом на улочке Фуар, не имел понятия о давать оплеухи и выдирать чужие волосы, и не принимал никакого участия в мятеже, который летописцы внесли под громким названием "шестая университетская смута". Он редко дразнил бедных школяров коллежа Монтегю за их "ермолки", по которым они получили свое прозвище. Наполеон был усердным мальчишкой, никто не мог поспорить. Казалось. ему светило самое откровенное и прекрасное будущее, может даже бесподобная служба без каких либо пороков. Но чума, которая разразилась лишь в Парижском округе унесла около сорока тысяч людей. В университете в тот же миг промчался слух о том, что особенно сильное опустошение эпидемия произвела средь жителей улицы Тиршап. Как только этот слух добрался и до самого Фролло, тот он в ту же минуту помчался к дому родителей. Как ни странно и по обстоятельствам - именно они жили на той улочке. Переступая порог, он увидел лишь матушку с батюшкой мертвыми. Скончались они накануне. Его брат, совсем грудной ребенок, был ещё жив, и, брошенный самой судьбой, плакал в своей колыбели. Он был всем, что осталось от семьи Наполеона. Мальчишка взял младенца на руки и задумчиво вышел из дому. На учебе он витал в мире науки, но теперь его мир был разрушен, и столкнулся с тяжелой реальностью. Эта катастрофа переменила самого Наполеона Фролло. Его словно перевернули, и теперь он был сиротой в девятнадцать лет, который должен был присматривать за грудным ребенком. Слишком рано произошел переход с ученических мечтаний к ледяной действительности. И тогда, проникнутый тоской и состраданием, он полностью проникся преданной и страстной любовью к братцу своему. Теперь вся жизнь его была зациклена на этом бледноватом, невинном лице. Теперь серьезность его обострилась, понимая, что только от него зависит состояние родного своего чада, и малейшая ошибка соизволит обернуться сердечной болью. Эта болезненная привязанность жрала изнутри, безусловно, но это давало ему новое дыхание. Наполеон должен был самому Господу Богу, и пообещал себе никогда не жениться и заводить детей, ведь счастье его крылось в благоденствии братца. Итак, он ещё сильнее чем прежде укрепился мыслью о духовном признании. Его нравственность, его знания, его положение вассала парижского епископа широко раскрывали перед ним двери церквушки. Двадцати лет, он, с особого разрешения папской курии, был назначен священнослужителем Собора Парижской Богоматери, где он являлся самым молодым священником на ту пору. Теперь Наполеон был точно погружен в свои книжки, изредка отрываясь, чтобы на часок соизволить пойти на мельницу. Благодаря своей учености и строгости к жизни, столь редчайшим в его возрасте, он сразу же заполучил уважение и восхищение всего клира. Через клириков слава его распространилась и в народе, впрочем, в сия время репутация его развернулась банальным словечком "чернокнижником" И вот, в одну неделю он отслужил свое и уже решился пойти к себе домой. Только вот внимание его переключилось на старух, стоящих толпой вокруг яслей для подкидышей и визжащих о чем-то. Тогда-то Наполеон и подошел к этому жалкому созданию, который вызвал вокруг себя столько сумбурной ненависти и угроз. Вид несчастного, уродливого существа заставил Фролло опомниться, попасть в поток мыслей о своем родном Жероме. Погиб бы Наполеон - тогда бы братца его тоже могли бы бросить в ясли для подкидышей - и это неприятно схватило за сердце. Чувство огромной жалости накатило как волной, и он взял малютку, унося с собой. Вынув ребенка из мешка, создание Божье оказалось действительно уродливым. Жалость священнослужителя усилилась ещё сильнее, разглядывая каждое не достоинство, подчеркнутое в этом младенце. Он дал себе обет, из любви к брату, воспитать ребенка, с тем чтобы, каковы бы не были последствия грешения маленького Жерома, их заранее искупал тот акт милосердия, который был совершен ради него. Это было что-то вроде капитала, который Наполеон окружал своего младшенького болванчика, заранее окружая суммой добрых дел, на случай, если уж Жером будет испытывать нужду в этой монете. Он окрестил уродца, давая ему имя "Коленкур". Сам ж Наполеон не знал, делал он это по случайности своей, или давая некий пред посыл о том, насколько несчастное создание было несовершенно и испорчено. Действительно, Коленкур совсем не подходил на человека. Горбатый, кривоногий и ещё прочие мелкие детали убивали все возможные черта, походящие на что-то прекрасное и восхитительное. Будет ли столь ж удивителен факт, если Коленкур начнет ненавидеть все человечество, просто потому что он не "идеален", как они все. Он несовершёнен, урод и полное мракобесие на ногах, которое должно было сгинуть в этих яслях для подкидышей. Да хоть захлебнуться в святой воде в конце то концов! Но Наполеон сжалился над ним. Наполеон принял его, как свое дитя, обустраивая его в самом сердце Собора и давая ему звание звонаря. Единственный, кого со страстью не ненавидел Коленкур - это Наполеон Фролло. Он взял его. воспитал под своим крылом. Именно в чужих ногах он находил дом и утешение, место, в которое можно убежать, когда его преследовали собаки и дети. Именно Наполеон научил его и писать, читать и говорить. Да даже обручение с большим колоколом для Коленкура было так, словно Ромео отдали беспрекословно Джульетту. Признательность Коленкура была глубока, пламенна и безгранична. Хоть даже лицо его отца было сурово и тоскливо, речь отрывистая, сухая и повелительна, но никогда сила признательности не упадала внутри уродца. Архидьякон имел по правде говоря самого покорного раба, исполнительно слугу и самого бдительного пса. Когда уж из-за колоколов и их беспощадной громкости Коленкур оглох, между ним и Наполеоном Фролло установился загадочный язык знаков, понятный лишь только им двоим. Наполеон был единственным человеком, с которым Коленкур мог спокойно общаться. В этом мире лишь он был связан с Собором Парижской Богоматери да и с самим священнослужителем. На этом свете не было ничего, что могло сравниться в властью архидьякона над звонарем и привязанностью звонаря к Наполеону. По одному лишь чужому знаку, из одного желания доставить ему удовольствие, Коленкур был готов лететь головой вниз с высоких башен собора. Казалось необычным, что вся физическая сила, которая была заключена в чудовище была подчинена полностью другому человеку, который явно не молодел с каждым днем. Это уже были не как взаимоотношения отца с сыном, а будто бы умами. Один был убогим, неуклюжим и неповоротливым, который с яростной доблестью взмаливался больше хладнокровному, проницательному и возвышенному уму. Поэтому, можно лишь сказать так, что Коленкур любил отца так сильно, как ни собака, ни конь, ни слон никогда не любили своего Господина. Чувство признательности горело в нем страстной жилой, и навряд-ли появиться человек, который сможет ухватить его грязный разум с противными глазами прочь, предав Наполеона. Может быть.