На рассвете

— Лиза, мне плохо!       Она плачет. Плачет так жалобно, что сердце разрывается. Плачет и просит, просит и плачет. Ей, должно быть, сейчас безумно больно и страшно.       Лизе тоже больно, Лизе тоже страшно. Лиза уже третьи сутки без сна, сидит у ее кровати и держит за руку, отлучаясь только для того, чтобы поменять полотенца на холодные, бинты на чистые, и свой сонный разум на чуть более свежий. А она все плачет и стонет от боли. Лизе тоже плохо. Лиза не знает что делать. Никто в Мондштадте не знает.       А Он знал бы. Он точно знал бы. Работал, как-никак, с этим в своей пустыне треклятой. Он точно знал бы, как смягчить ее боль. Как избавиться от темной чешуи элеазара, покрывшей шею и щеку, плечи и ноги, как придать гибкости окоченевшим пальцам, крепко сжимающим Лизин рукав. Он точно знал бы.       Сейчас без Него совсем туго. Раньше тоже было сложно, но они справлялись. Справлялись пятнадцать лет, справлялись бы и дальше, если бы не очередной приступ, вероятно, последний. — Лиза, мне плохо. — она стонет чуть громче, уже давно не скрывая отчаяния. — Мне плохо!.. — Тише, тише… — Лиза наклоняется ниже, меняя полотенце на новое, холодное. Жар не спадает уже вторые сутки. — Я рядом.       А она по-прежнему плачет. Уже такая взрослая, в ее возрасте давно не впадают в такое состояние. Но Лиза больше боится, что она вот-вот замолчит. Нет, пусть уж лучше плачет, да хоть закричит во все горло, пусть только ее голос так резко не обрывается. Лиза этого не переживет.       Джинн за весь день приходила уже дважды. Приносила еду, чистые вещи, а также снадобья от Альбедо. Но какой от них толк? Совсем не помогают. Лизе больно, так больно видеть потускневшие, некогда роскошные длинные косы, смотреть в эти зеленые глаза, поддернутые лихорадочным блеском. В них лезут пряди волос с подушки, и ласковым движением Лиза убирает их со лба, отмечая, что молочная кожа все еще горит огнем. В некоторых местах из-под чешуек текут тоненькие струйки крови, и Лиза добросовестно вытирает их, прежде чем наложить чистые бинты. — Не уходи, пожалуйста, не уходи. — почти истерический хриплый шепот режет по ведьминскому сердцу не хуже кинжала. — Мне страшно, мама. Не уходи.       В зеленых глазах плещутся слезы и страх, и Лиза совсем не замечает, что вторит им. Дрожащие руки хватают чужие (родные) чешуйчатые ладони с негнущимися пальцами. Желтый свет от свечки кажется болезненным, слишком ярким. Этот свет выжигает все в комнате, выжигает все, что осталось у Лизы от Него. Если бы Лиза могла, то отдала бы жизнь за них обоих, но это невозможно.       Она, должно быть, тоже скучает. Никогда не говорила об этом вслух, только расспрашивала изредка. Аккуратненько, будто между делом, и Лиза всегда отвечала на ее неприкрытое любопытство. Потому что воспоминания грели душу, как и она сама.       Но ведь знала, знала чем все закончится. Знала, когда принимала решение оставить. Знала даже тогда, когда чуть не выжгла какого-то прохожего силой электро, позволившего себе брякнуть пьяное: «Милосерднее было бы убить». Знала ведь, так отчего смириться не выходит?       Запах крови, запах болезни резко ударяет в нос, и Лизу вдруг начинает подташнивать. Просто невыносимо. Паника подступает к горлу, и сдержаться от крика помогает только нежелание пугать ее еще сильнее. Бессилие душит, бессилие убивает. В какой-то момент в голову даже закрадывается непростительная мысль — «Скорее бы все это уже закончилось». Всего на мгновение. И Лиза ненавидит себя за это мгновение.       Горестный женский вопль сострясает Тейват вместе с грозой. Хаотично бьющие молнии не щадят никого: ни монстров, ни животных, ни людей, погружая все вокруг в белоснежный ад. В воздухе не пахнет озоном, в воздухе пахнет болью и страхом, чистым горем на грани сумасшествия. Каждое живое существо чувствует его, чувствует и сожалеет. Или боится. Напрасно. Ведь колокол Собора звенит лишь на рассвете.