Из-за любви...к деньгам

— Сергей? — Волков не уверен, что нашёл нужную палату. А ещё больше он сомневается в том, кого в ней видит. Волосы. Потускневшие ещё со времён психушки, но точно рыжие. Длинные и даже не сбившиеся в один большой колтун. «Странно, что не обстригли, — внезапная глупая мысль, — в госпиталях обычно не церемонятся. Гигиена, все дела». Олег подходит ближе. Бинты, дренажи, торчащие из худого покрытого синяками тела, капельница в центральной вене. Раненый боец. Вот только человек перед ним не должен быть бойцом. — Серый, ты слышишь? — дотронуться страшно, вдруг сломается, но нужно. Нужно хотя бы попытаться разбудить. Осторожно кладёт ладонь на плечо. — Серёжа? Веки дрожат. Человек на больничной койке приоткрывает глаза, на большее сразу сил вряд ли хватит. «Голубые, — отмечает про себя Олег, — в прошлый раз были почти рыжими, как волосы. Значит точно Разумовский. Не этот…— Волков одёргивает себя, — лучше даже не думать». Назвать желтоглазое существо второй личностью Сергея у него не поворачивается язык, а окрестить демоном веры не хватает. Птица, хтонь, эта дрянь прилипчивая — лучше не называть никак, вдруг услышит ещё, прилетит. Олег смотрит на друга и замечает, как тот пытается вжаться в матрац, отодвинулся бы, да не может, только плечи едва поднимает и смотрит затравленно. — Серый, ты чего? — Волков медленно поднимает руки и пятится к стене. — Это я, слышишь? Он не опасен. Да, выглядит побито: куртка порвана, кисти обмотаны какими-то тряпками, под бровью и на губе запёкшаяся кровь. Но всё ведь не так страшно, персоналу госпиталя так вообще плевать было, показали в какой стороне палата, да разбежались. Глаза распахиваются, всё такие же голубые и наполненные ужасом. Олег оборачивается. Пусто. Нет, Разумовский смотрит именно на него, как загнанный зверь, зажмуривается и снова открывает глаза, будто видение отгоняет. Монитор рядом пищит, пульс скачет за сотню. Остальные показатели Волков не понимает. Надо говорить. Хоть что-нибудь, чтобы было не так страшно. Чтобы он поверил. — Знаешь, Серёг, — Олег на секунду замолкает, но руки опустить не рискует, — я свалил раньше, чем мы до участка доехали. Спецназ, говорят, охранял, — Волков криво усмехается, — пиздят, как дышат. Наручники паль, скрепкой вскрываются в два счёта, охрана никакая. Они даже карманы не проверили, прикинь, даром что собак на взрывчатку натаскивают. Тишина, прерываемая частыми сигналами монитора, давит на мозги. Липкая, тягучая как дёготь, она заглушает звуки из коридора, шум ветра за окном и даже этот противный писк — всё кроме собственных мыслей и звенящего страха. Разумовский молчит, хотя лучше б наорал, честное слово. Начал бы материть, кричал, как видеть Волкова не хочет, послал бы куда подальше. Да что угодно будет лучше, чем тот немой ужас, с которым в него впиваются голубые глаза. — А потом, как свалил, начал тебя искать, — Олег чувствует, как под взглядом Сергея будто кожа плавится. Жжётся. Надо говорить дальше. — Больниц обзвонил хуеву тучу, никуда не привозили. Эта последней по списку была. Специально для злодеев, видимо, — он пытается улыбнуться и медленно опускает руки. — Это…— Разумовский может только шептать, — Это точно ты? — Точно, Серёж, точно, — Волков делает пару шагов. Монитор пищит чаще, приходится снова отступить. «Да что ж такое», — Олег тихо шипит сквозь зубы и медленно вдыхает. Ему не верят, и переубедить Разумовского самостоятельно едва ли получится, он иногда редкостный упрямец. На писк прибегает медсестра, окидывает Волкова осуждающим взглядом и сосредотачивается на пациенте. Олег не слышит, что говорят. Он тяжело оседает на пол, оперевшись спиной о стену, и пытается унять внезапно подступившую тошноту. В ушах звенит, будто этот проклятый монитор ему в голову вживили, перед глазами всё плывёт и крутится, ослепляя внезапными всполохами света. Больничный белый, зелёный за окном и пронзительно рыжий. Белый, рыжий, зелёный, белый, зелёный, голубой и опять стерильно белый. «Дыши, — приказывает себе Олег, — дыши давай спокойно, развёл тут. Второй койки специально для нервного долбоёба в палате нет». Вдох на четыре счёта, медленный выдох. Легко сказать, но организм не слушается. Усилием воли Олег заставляет себя не хватать ртом воздух. Раз-два-три-четыре. От страха хочется блевать, давно такого не было. С Сирии? Может, ещё раньше. Раз-два. Постепенно цветные всполохи вновь начинают складываться в осмысленную картинку. Три-четыре. — Держите, — пятна цвета превращаются в стоящую над ним медсестру. Она раздражённо дёргает плечами и повторяет, видимо, не в первый раз, — таблетку возьмите, дадите ему на ночь. — От чего? — Волков недоверчиво косится на пузырёк. — Снотворное. Он без него и нас, и вас изведёт. Олег молча кивает и берёт лекарство. Будет давать Разумовскому таблетки или нет это он сам разберётся. Руки предательски дрожат. Куда делось хвалёное военное хладнокровие, чёрт бы его побрал? — И переоденьтесь хотя бы, сейчас выдам пижаму. Сюда обычно не пускают посетителей, но доктор настоял, сказал, что присмотрите. — С вами можно поговорить? — Волков поднимается с пола. Он старается быть вежливым. А ещё очень старается дышать спокойно. Получается, кажется, паршиво. Медсестра понимающе кивает и жестом показывает ждать в коридоре. Олег послушно выходит и останавливается за дверью, почти прижавшись к ней ухом. Были бы микрофоны, давно бы по больнице расставил для безопасности. Но остаётся надеяться только на свой слух. Стены тонкие, но голос Сергея слишком тихий. «Вы…скажите…его видите?» — по отрывкам догадаться о смысле вопроса не трудно. Олег про себя чертыхается. Ответ медсестры разобрать совершенно невозможно. Остаётся только ждать. — Что вы хотели спросить? — девушка выходит из палаты, прикрыв дверь. — Что ему дают? — По лечению всё с врачом, — медсестра смотрит на Волкова и устало вздыхает, — ладно. О каких-то конкретных лекарствах спрашиваете? — Да. — Олег пытается подобрать правильные слова но достаточно быстро бросает эту затею, — чем его глушат? — Снотворными, нейролептиками, — голос звучит раздражённо, — без них он никому в отделении спать не даст. Хотите, сами его успокаивайте, если против таблеток. — Да нет, — Волков замолкает. Сам решит, что делать, — не против. Не нервничайте, — он внимательно смотрит на медсестру. Обычно такой способ убеждения срабатывает. Почти со всеми. — Я сам за ним буду смотреть. Спасибо. Олег возвращается в палату. Медленно, будто нехотя, делает шаг к кровати. Каждый следующий даётся сложнее предыдущего. Снова до тошноты страшно. Страшно спровоцировать, страшно, что потребует уйти. До кровати всего пять шагов, но Волкову кажется, что он потратил на них целый час. — Не уходи, пожалуйста, — от слабого шёпота сердце замирает, — ты настоящий. Не…— Сергей пытается присесть и падает обратно. Жмурится от внезапной боли в затылке и снова шепчет, — не оставляй меня здесь. — Куда я от тебя денусь, Серый? — Олег усмехается. Хоть бояться перестал, и то хлеб. Поверил наконец. Волков не рискует подходить ближе. Хрен с ней, со стерильностью, от него наверняка уже грязи разлетелось. Дело не в этом. Подошёл уже, вон, чем закончилось. От одежды пахнет кровью и горючим составом. Он и сам, кажется, пропитался этим дымом от взрыва Хольтовской смеси, хоть кожу сдирай, чтоб не воняло. Олег не хочет, чтобы Разумовский снова вспомнил этот запах. И не хочет, чтобы его учуял Птица. Хотя, чёрт, этой взрывчаткой, кажется, несёт за километр. Санитарка приносит больничную пижаму и кусок мыла, осуждающе качает головой. Олег знает, что в таком виде нельзя к больным, но он уже пришёл, так что поздно опомнились. Волков исчезает в крошечной ванной. Собственный душ, ещё бы, в вип-палате полагаются привилегии. Кто устроил сюда Сергея и за какие деньги, Олег предпочитает пока не думать, как и о том, почему его так легко пропустили. С этим разберётся потом. Он наспех скидывает с себя грязную одежду и перепрятывает оставшиеся несколько капсул Чумного Доктора. Не хватало ещё, чтобы на них наткнулись. Вода почти ледяная, неприятная, но хорошо приводит в себя. Привычка с войны. Олег подставляет лицо холодным струям. Противно саднит бровь и правое ухо, солоноватый вкус крови во рту из-за разбитой губы, разбросанные по телу раны жжёт от воды и мыла. Волков пытается оттереть себя от запаха дыма и пороха, едва ли не сдирает ногтями кожу, когда кажется, что ничего не помогает. Это не перебьёшь дешёвым мылом, да даже наждачкой не снимешь, настолько глубоко въелась в тело вонь взрывчатки. Или так уже пахнет смерть? Олег не знает. И думать об этом нет времени. Он не хочет оставлять Сергея одного, нельзя исчезать надолго. Волков спешно вытирается немного пожелтевшим от частых стирок больничным полотенцем и натягивает пижаму. Без брони или хотя бы плотной куртки ощущаешь себя едва ли не голым. Слишком лёгкая цель и слишком безоружная. Олег надеется, что здесь не придётся ни от кого отбиваться. Хотя бы не сейчас, не в больнице, когда Разумовский ещё с того света толком не вернулся. Волков возвращается в палату. Теперь можно подойти ближе, правда всё равно тревожно, чёрт знает, что может спровоцировать Птицу. Невольно всплывает в памяти фраза медсестры: «без таблеток он никому спать не даст». Значит Это приходит ночами. — Ну, теперь хоть пообщаться нормально сможем, — Олег встаёт у изголовья кровати так, чтобы Сергей мог посмотреть на него, лишний раз не двигаясь, — непривычно так в этих тряпках, ты б знал, — Волков усмехается и демонстративно тянет рукав больничной рубашки. Олег вздыхает, толкать речи он явно не мастер, да и что говорить в таких случаях непонятно. Оба едва выжили и сейчас, наверняка, самые разыскиваемые люди Петербурга. Надо бы забирать Разумовского да валить куда подальше, хоть в Венецию, но Сергей на аппаратах и вывезти его из больницы будет всё равно, что смертный приговор подписать. А здесь их найдут, место слишком очевидное. Достаточно прозвонить хирургии города и вломиться сюда с полицией. — Нас ищут? — Разумовский кусает разбитые губы и тут же болезненно морщится. — Не знаю, Серый, — Олег садится возле кровати на колени, — не знаю. Захотели бы, давно нашли, ты не в секретном бункере вроде прячешься. Может, не очухались ещё, или ищут добровольцев, которые рискнут сюда сунуться. — Олеж, — Разумовский тянет руку к голове Волкова и проводит по мокрым волосам, — ты не дашь им вернуть меня в психушку? Пожалуйста, не возвращай меня обратно. — Нет, Серый, палата с мягкими стенами тебе больше не светит, — Олег прикрывает глаза и замирает почти как дикий зверь, впервые столкнувшийся с лаской. — Обещаешь? — дрожащие пальцы снова взъерошивают короткие чёрные волосы. Сил всё ещё совсем не хватает, поэтому Сергей медленно опускает руку, проводит по виску Волкова и резко одёргивает ладонь. — Ты чего? — Волков невольно вздрагивает, когда тонкие пальцы касаются свежей раны от пули. После холодного душа боль утихла и Олег успел почти забыть о разбросанных по телу следах недавней битвы. Серьёзных травм вроде не было, а на мелкие, если их не тревожить, он привык не обращать внимания. — Кто в тебя стрелял? — голос дрожит, Сергей снова вжимает голову в плечи и смотрит испуганно. Обрывки воспоминаний пролетают перед глазами с бешеной скоростью. Уцепиться хоть за что-то не получается. Как и рассмотреть. Лодка. Это он помнит, Гром вывозил его с острова. А дальше туман. Какофония звуков, мельтешащие чёрные перья, голоса, крики, строчки кода. Выстрел. Ещё один и ещё. Чернота и шелест птичьих перьев. Разумовский зажмуривается. — Это…это я сделал? — Нет, Серёж, не ты, — Олег старается звучать убедительно. Птица это не Разумовский. За действия Птицы он отвечать не должен. Волков осторожно берёт Сергея за руку, переплетая пальцы, и прижимается лбом к тыльной стороне ладони. «Белоручка ты, Серый», — пошутил когда-то Олег, уезжая на войну и прощаясь с Разумовским на пероне. Сейчас, сжимая израненную бледную кисть в своей шершавой ладони, Волков снова усмехается и тихо на выдохе повторяет, — Белоручка. — Почему ты ко мне пришёл? — Сергей постепенно успокаивается и улыбается, услышав старое прозвище. С Олегом не страшно, это его Волче, его самый лучший человек. Волкова ненавидит Птица, она шипит на него и скалится. Она не хочет, чтобы он оставался. Но этого хочет сам Разумовский. Птица в бессильной ярости машет чёрными крыльями, Сергей всё крепче держит Олега за руку. В этот раз всё будет не так, как хочет желтоглазая. В этот раз она отступит. Придётся отступить. — Исключительно из-за любви к деньгам, Серёг, — Волков тихо смеётся. Он не знает, сколько часов или минут спокойствия им уготовано, он не знает, что будет дальше. Плана действий нет абсолютно, надёжного укрытия, куда можно будет сбежать, тоже. Но об этом Олег подумает потом. Позже. *** — Хирургия, — постовая медсестра на автомате отвечает на телефон и сонно трёт глаза. Третий час ночи. Как не вовремя. — Разумовский? Нет, не поступал. Вы из полиции? Нет, такой пациент у нас точно не лежит. И неизвестных не привозили. До свидания. Она кладёт трубку и прислушивается. За последнее время это первая ночь без криков и сигналов монитора. Девушка проходит по отделению и останавливается у палаты в конце коридора. Если прислушаться, можно различить за дверью два тихих голоса.