О горелых облаках

Вам когда-нибудь приходилось чувствовать, как в районе лба, на том самом месте, где пролегает складочка первых нервных морщин, пробивается что-то тяжелое, отдающее импульсами прямо в недра извилин. Будто свет пытается найти выход прямо из темноты черепной коробки, пробуривая себе кратер в кожном покрове. Игорь чувствует это с самого детства. Особенно в те моменты, когда прижат к кровати тяжестью собственного тела. Он упорно все эти годы игнорирует замызганные простыни, из которых были наскоро свиты прочные оковы, зацепленные за проржавевшее изголовье кровати. Его это не особо удержит, особенно в моменты, когда поздними вечерами все заканчивают свои дела, бросают недомытую посуду в раковинах и недоеденный ужин и кидаются к его ногам, как только пробивает нужное время, будто подсвечиваемое маячком на часах. Поблекшие обои заслоняются тенями, оставшимися от тел. Даже радужки не сияют в темноте, спрятавшись за слепыми шторками век. Только губы шепчут молитвы. Детские рты позволяют себе пару раз сбиться или не выговорить некоторые буквы по неопытности. Игорь знает каждое слово от корки до корки и лишь слегка улыбается на эти оговорки, находя в них что-то ужасно прелестное и мирское. Вспоминает, что оговорки встречаются не только в жестоких песнопениях, а иногда проскальзывают в стишки и обыкновенное повторение азбуки. За обрядами скрывается жизнь, в которой некоторым ещё следует навестить логопеда. Хочется пить. Губы сохнут. Широко раскрытые глаза цепляются за единственное, что не заслонили мерзкие тени: обычная труба, по которой зимой струится живительный кипяток. Возможно, он струится и сейчас. Если напрячь слух, игнорировать монотонное шептание, то можно что-то услышать. Как вода несётся через артерии прогнивших труб, циркулируя между слоями бетона и даря им выхлопы последнего весеннего тепла. Хочется вцепиться зубами в облупленную краску, прокусить прогнивший металл так, чтобы обжигающее пойло брызнуло куда-то в горло и отдало частичку тепла не только простаивающему бетону и жалким оболочкам, пытающимся сейчас на секунду приблизиться к чуду, которое случится сегодня не с каждым. Во лбу саднит ещё больше. Старая, ещё не зажившая рана с легкостью поддается внутренним порывам. Игорь будто больше не владеет своим телом. Теперь оно во власти духа святого. Третий глаз – проводник мира ангелов – является трепещущим смертным. Хочется проморгаться им, снять шелуху очередного перерождения и расклеить слипшиеся от сна ресницы. Проводник отлично делает это и без Игоря. Шептание постепенно обрывается, ведь в очередной раз кому-то становится неприятно наблюдать за этим целительным зрелищем. А дальше только хуже и больнее. И не только самому Игорю. Он давно привык быть этой странной реликвией, которую можно запрятать в дальней комнате и на которую можно молиться до посиневших коленей, так ничего и не получив. Эти люди делают больнее только себе, годами надеясь быть избранными. До момента, когда тени осознали, что в Игоре силы больше, чем нужно для исполнения желаний и замаливания грехов, всё это представление господне происходило у батареи. Там было лучше. Громче было слышно, как кипяток струится по чугуну, пытается что-то сказать и доносит разговоры коммуналки. Там проще было раскрыть крылья. Сейчас на Игоре майка-алкоголичка с предусмотрительным вырезом на спине. Но крыльям некуда расти. Первые перья совсем крохотные, нежные. От них зудит всё от горба до самого кобчика. Замызганный матрас не даёт им жизни, превращая этот момент в агонию. Приходится создавать невесомость, прогибаться в спине, изображая дикие конвульсии и шоу для этих фанатиков. И всё ради острых белых перьев, которые продираются через едва зажившую кожу. Каждую неделю. Всего раз. Крылья делают нас ближе к небу, к неизвестности и глазу Бога, к Нему самому. Игорь старается беречь их. Хотя бы первые пару минут, пока его бездыханное тело в отключке, парализованное болью и светом, пронзившим его слабую черепушку. Но перья долго не задерживаются. Их разбирают на сувениры и обереги, спеша спрятать под прохладную подушку и стремясь побыстрее в молитвеннике отыскать подходящую молитву, чтобы осветить будущую неделю на бесконечную удачу. Так обычно и происходит. Но в этот раз в этой толпе теней что-то выглядело иначе. Странен был тот факт, что Игорь решил вглядываться в темноту. Он привык к агонии, но не мог удержаться от порыва посмотреть на эти опущенные головешки, продолжающие шептать мерзкую околесицу. Одни веки сегодня не опустились. Чьи-то голубые, пытливые глаза прожигали собой темноту. Рот был безмолвен, а пальцы безвольно были сцеплены в замок, не в силах держать молитвенную позу. Эта забавная стрижка. Такая немного неумелая и куцая. Будто кто-то делал её ржавыми ножницами прямо над крохотной раковиной на коммунальной кухне. Причём настолько быстро, насколько это было возможно. Пока старые кухарки-домохозяйки не повылезали из своих пыльных нор, чтобы отходить тебя по голове чем-нибудь чугунным. Этот голубоглазый парнишка будто видит всё это в первый раз. Будто его губы девственно чисты, и с них ни разу не падало ничего сложнее «Господи», «Боже» и «Аминь», которые в этих местах приравниваются в грязной пошлости. Игорь даже не припомнит и драгоценного пера в чужих руках. Внезапно, его удача кому-то оказывается не нужна. Толпа заходит на финальный круг. Дети даже перестают путаться в буквах, вкладывая в молитву всё своё упорство и надеясь, что в этот раз повезёт именно им, а потом их матерям, которым пёрышко нужнее, чем мелкому отпрыску. Игорь чувствует, как мелкий пух касается жёсткого матраса, неприятно скрипя об него. В ушах только этот звук. Будто кто-то пытается голыми руками содрать остатки штукатурки со стен. Не будь у него связаны руки, возможно, он так и поступил бы. Игорь смыкает зубы, специально стараясь не проронить ни звука, чтобы не награждать толпу лишней благодатью. Пот стекает за шиворот остатков майки, а голубые глаза скользят за этими мутными каплями. Игорю кажется, будто он знает этот взгляд. При чём очень долго. Хочется всмотреться в ответ, впервые что-то сказать, а не безвольно мычать, пробивая собой последние пружины. Крылья за спиной уже торчат невнятным пучком. Ему так болезненно мало места, но он продолжает пробиваться наружу. Парень уже не пытается изображать молитву: его руки ощущены по швам. Подол мерзко-серой «парадной» рубашки совсем измят. Игорь даже думает про себя: «так и дырку протрёт». Но протирает дыру только чужой взгляд, скользящий по белоснежным крыльям. Толпа заходится в последнем вздохе. Протягивается к небесам, закрытым бетонным потолком, и смиренно приходит в себя. На это понадобится всего минута от силы. Затем Игорь снова умрёт. Его кожу будут раздирать тысячи пальцев. Комнату озарит предрассветный час и первые лучи солнца, на которых будут сиять мелкие пушинки. Белоснежные перья будут сверкать в пухлых детских, намазоленных девичьих и дряхлых старческих ладонях. Кто-то победно крикнет «аминь», окрестит себя и двинется дальше через протёртые доски. Потом дверь снова захлопнется. В этот раз она тоже захлопнулась. Но как-то иначе. Одна тень всё так же липнет к выгоревшим обоям. Колени нервно стучат о пол и собирают последние пушинки, не коснувшиеся солнца. Игорь дышит слишком громко, чувствует, как лоб привычно обжигает последняя слеза. Худощавые локти, чуть прикрытые закатанными рукавами рубашки, вжимаются в продавленный матрас. Он снова хрустит. Голубоглазый парень так близко. Он тихо шепчет, что его зовут Олег и что у него есть маленькая просьба. Совсем небольшая. Совсем ничтожная на фоне других. Игорь же слишком давно не видел так близко чужих глаз. И не чувствовал, как кто-то бы прижимался к его животу словно осиротевший ребёнок, ищущий хотя бы чьей-то ласки. Шёпот проходит практически мимо него, утопая в ярком скрежете.  Игорь всю жизнь исполняет чужие желания и отвечает на молитвы. Раздаёт по пёрышку надежды, и его убирают обратно в пыльный чулан как ненужную безделушку или ржавый крестик, о котором вспоминают только перед святыми праздниками. Но Олега он почему-то слушает слишком внимательно. Тот не пытается у него что-то вымолить. Он смотрит исподлобья и зажимает в кулаках драную игоревскую майку. Слёзы вот вот покатятся по его бледным, чумазым щекам.  Сегодня чудо происходит иным путём. Для него не нужны молитвы, привязь и третий глаз. Нужна лишь толика сострадания.